Дело Мадам Цитаты. Глава шестая

В которой герой встречает проклятого скупца, слушает трагическую историю и ищет двух сестер

Разлом был внутри часов.

Я понял это сразу, как только начал внимательно рассматривать механизм. Шестерёнки, застывшие в неподвижности. Цепи, провисшие как мёртвые змеи. Пружины, лопнувшие и скрученные. И в самом центре, там, где все части сходились к главной оси, где должен был находиться механизм баланса —

Дыра.

Не физическая. Метафизическая. Разрыв в ткани реальности размером с кулак, сквозь который сочилось... ничто. Пустота. Тишина настолько абсолютная, что она почти звучала.

Я подошёл ближе, опираясь на маятник-трость. Металл стучал по каменному полу — тук, тук, тук — размеренно, успокаивающе.

Нос дёргался, улавливая запахи. Пыль. Металл. Время — да, время пахло, странно, но факт. Пахло как старые книги, смешанные с чем-то электрическим, озоном перед грозой.

Уши встали торчком, улавливая звуки. Тишина была не абсолютной — где-то далеко тикало. Слабо, еле слышно, но тикало. Как сердцебиение умирающего мира.

Я присел на корточки перед разломом, вглядываясь в пустоту.

И увидел движение.

Внутри часового механизма, за шестерёнками, в тени —

Фигура.

Человек.

Хвост невольно распушился от тревоги.

— Кто здесь? — позвал я, и голос эхом прокатился по залу.

Тишина.

Потом — шорох. Скрип. Звук шагов по металлу.

И из тени между шестерёнками вышел старик.

Высокий, худой, словно скелет. Одежда — викторианский костюм, когда-то дорогой, теперь потрёпанный, выцветший. Волосы седые, длинные, спутанные. Лицо изможденное, с глубокими морщинами, впалыми щеками. Глаза...

Глаза были страшными.

Пустыми. Усталыми. Глазами человека, который не спал столетие и знает, что никогда не уснёт.

— Вы... — начал я.

— Эбенезер Скрудж, — представился, поклонившись, старик голосом, который звучал как скрип ржавых петель. — Стерегущий Часов. Проклятый. Узник. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — А вы — лис. Библиотекарь. Путешественник между мирами. Реджинальд Фоксворт Третий, если я не ошибаюсь.

Уши дрогнули от удивления:

— Откуда вы...

— Я вижу время, — Скрудж сделал жест рукой, и в воздухе вспыхнули светящиеся символы — римские цифры, стрелки часов, вращающиеся круги. Слова материализовались в виде светящихся знаков, парящих вокруг него. — Я вижу всё, что было, что есть, что будет. Проклятие Духа Будущего Рождества. Я знаю, кто вы. Знаю, зачем пришли. Знаю, что вы хотите закрыть разлом.

Он шагнул ближе, и я увидел его лучше при свете символов.

Изможденность была не просто от возраста. Это было истощение абсолютное. Кожа натянута на кости, глаза ввалились, руки дрожат. Губы потрескались. Человек, который умирает от голода, жажды, усталости — но не может умереть.

— Боже мой, — прошептал я, усы подёрнулись от сочувствия. — Вам нужна помощь. Вода, еда...

— Не могу, — оборвал Скрудж. Вокруг него вспыхнули новые символы — кубок, разбивающийся на осколки, хлеб, превращающийся в пыль, кровать, объятая пламенем. — Часть проклятия. Я не могу есть. Не могу пить. Не могу спать. Только существовать. Вечно. В этой точке времени. В этой башне. Никогда не насыщаясь. Никогда не утоляя жажду. Никогда не отдыхая.

Он засмеялся — звук был ужасен, как треск ломающихся костей.

— Справедливое наказание, не правда ли? За то, что я сделал.

Я медленно встал, хвост опустился:

— Что вы сделали?

Скрудж посмотрел на сломанные часы. Символы вокруг него погасли. Он протянул руку, коснулся замершей шестерёнки.

— Я убил Рождество, — сказал он тихо.

И начал рассказывать.

* * *

Слова Скруджа превращались в образы.

Светящиеся стрелки часов появлялись в воздухе, формируя сцены. Римские цифры складывались в фигуры. Время материализовалось, показывая прошлое.

Я смотрел, завороженный, уши прижались к голове от напряжения.

— Это было много лет назад, — начал Скрудж. — Я был другим. Скупым. Жестоким. Одиноким. Вы знаете историю — все знают историю. Диккенс написал о ней книгу.

В воздухе появилась фигура — силуэт скряги, согнутого над конторскими книгами.

— В ночь перед Рождеством ко мне пришли Три Духа. — Вокруг фигуры материализовались три силуэта — один светлый, один яркий, один тёмный. — Дух Прошлого Рождества. Дух Настоящего Рождества. Дух Будущего Рождества. Они показали мне моё прошлое, моё настоящее, моё будущее. Показали, каким я стал. Каким стану, если не изменюсь.

Силуэты вращались вокруг скряги, показывая сцены — детство, одиночество, смерть.

— Диккенс написал, что я изменился, — голос Скруджа стал горьким. — Что я проснулся утром новым человеком. Добрым. Щедрым. Что я понял урок и исправился.

Он засмеялся снова — звук был полон боли.

— Ложь. Красивая ложь. Правда... правда была страшнее.

Сцена изменилась.

Силуэт скряги стоял перед часами — такими же, как в этой башне. Огромными, механическими, тикающими. Три Духа окружали его. Часы показывали без пяти полночь.

— Они пришли слишком поздно, — прошептал Скрудж. — Я был слишком сломлен. Слишком напуган. Я не понял урока. Я понял только одно — что меня судят. Что меня осуждают. Что меня хотят изменить насильно.

И я... я взбунтовался.

Силуэт схватил что-то тяжёлое — кочергу, лом.

— Дух Настоящего стоял ближе всех к часам. Добрый. Яркий. Смеющийся. Он протягивал руку, приглашая меня к празднику, к теплу, к жизни. — Скрудж закрыл глаза. — А я ударил по часам.

БОМ.

Символы в воздухе вспыхнули ярко-красным.

Силуэт замахнулся. Ударил часы.

Часы разлетелись.

Шестерёнки полетели в стороны. Стрелки сорвались. Маятник упал. И в последний удар полуночи, когда должно было наступить Рождество.

Дух Настоящего Рождества исчез.

Просто исчез. Растворился. Погас как свеча.

— Часы были его жизнью, — Скрудж открыл глаза, и в них были слёзы. — Часы отсчитывали время до Рождества. Настоящий момент. Здесь и сейчас. Радости. Тепла. Праздника. Когда я сломал часы в последний удар полуночи... я убил момент. Убил настоящее. Убил Рождество.

Тишина.

Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на сцену в воздухе. Хвост безвольно повис.

— Дух Будущего Рождества, — продолжал Скрудж тихо, — проклял меня. Он показал мне не моё возможное будущее. Он создал настоящее проклятое будущее. Вечность в этой башне. Голод без еды. Жажда без воды. Усталость без сна. Жизнь без смерти. Узник времени, которое я сам сломал.

Новые символы вспыхнули — цепи, замки, часы без стрелок.

— А Дух Прошлого Рождества... — Скрудж посмотрел на разлом в часах. — Он обезумел от горя и пытается всё исправить. Вернуть брата. Спасти Настоящее. Он думал — если стереть слова, стереть записи, стереть память о том, что случилось... то прошлое изменится. И Настоящее вернётся.

Я выдохнул, уши дрогнули:

— Но это не работает так.

— Нет, — Скрудж покачал головой. — Прошлое нельзя стереть. Можно только забыть. А забвение... забвение убивает сильнее, чем любое проклятие. Дух Прошлого крадёт слова, но не возвращает брата. Он только разрушает миры. Создаёт разломы. Истончает реальность.

Он подошёл к разлому, протянул руку. Пальцы прошли сквозь пустоту, словно сквозь воду.

— И я не могу его остановить. Я здесь. Застыл. Наблюдаю, как он уничтожает всё, пытаясь спасти то, что уже мёртво.

Я сжал трость-маятник, усы топорщились от решимости:

— Но я могу.

Скрудж посмотрел на меня:

— Вы?

— Я уже латал разлом, — сказал я твёрдо. — В Мире Безупречной Логики. Я могу залатать и этот. Что нужно сделать?

Скрудж молчал долго. Потом медленно кивнул:

— Починить часы. Если часы снова пойдут — разлом закроется. Настоящее вернётся. Не Дух — его не вернуть. Но момент. Здесь и сейчас. Время, которое течёт правильно.

Он обошёл механизм, указывая на пустые места:

— Нужны три части. Новый маятник — старый сломан безвозвратно. Стрелки — сорваны, потеряны. И блок золотых шестерёнок Судного Дня — главный механизм, сердце часов. Без них часы не пойдут.

Я достал блокнот, записывая:

— Где их найти?

Скрудж поднял руку. В воздухе появились три символа — светящиеся загадки, написанные римскими цифрами и вращающимися стрелками.

— Я не могу сказать без задания, это условие Духа Будущего Рождества. Я дам вам загадки, — сказал он. — Отгадаете — получите указание. Не отгадаете... — он пожал плечами, — ...будете искать вечность. В Мире Циклического Времени это возможно буквально.

Я поправил монокль, нос дёрнулся от напряжения:

— Я слушаю.

Скрудж произнёс первую загадку, и слова материализовались в воздухе светящимися буквами:

«Две сестры бегут по кругу,

Одна быстра, другая туга́.

Встречаются лишь дважды в сутки,

Но никогда не обнимутся в попутке.»

Я задумался. Две сестры. Бегут по кругу. Одна быстрая, другая медленная. Встречаются дважды в сутки...

— Часовая и минутная стрелки, — сказал я.

Скрудж кивнул. Под загадкой появилась новая строка:

«Ищи там, где время стоит, но идёт.»

Я нахмурился:

— Где время стоит, но идёт? Это парадокс.

— Добро пожаловать в Мир Циклического Времени, — сухо ответил Скрудж. — Здесь парадоксы — обычное дело.

Я записал указание в блокнот и убрал в карман:

— Значит сначала надо найти стрелки?

— Да, — Скрудж кивнул. — И когда найдете, вернитесь. Я помогу установить их и скажу следующую загадку.

Я повернулся к выходу, потом остановился:

— А что будет с вами? Когда разлом закроется?

Скрудж посмотрел на свои руки — изможденные, дрожащие:

— Не знаю. Может, проклятие снимется. Может, нет. — Он усмехнулся устало. — Честно говоря, мне всё равно. Я заслужил это. За всё, что сделал. Ведь ты понял, что этот мир был нормальным, до того, как я сломал часы?

— Вы ошиблись, — сказал я тихо. — Это не то же самое, что быть злодеем. Все ошибаются.

— Некоторые ошибки, — Скрудж посмотрел на сломанные часы, — убивают Рождество и ломают время.

Я ничего не ответил. Просто кивнул и направился к двери, опираясь на трость-маятник.

— Библиотекарь, — окликнул Скрудж.

Я обернулся, уши повернулись к нему.

— Спасибо, — сказал он просто. — За то, что пытаетесь. Мало кто пытается исправить чужие ошибки.

Я кивнул снова и вышел из башни.

Впереди был город, где время сходило с ума.

И две стрелки, спрятанные в парадоксах.

«Там, где время стоит, но идёт.»

Хвост подёргивался в предвкушении.

* * *

Я вернулся через несколько часов.

Или через несколько минут.

Или через несколько дней.

В Мире Циклического Времени было трудно сказать наверняка. Но когда я толкнул дверь башни и вошёл внутрь, Скрудж всё ещё стоял у сломанных часов, в той же позе, словно и не двигался.

Может, и не двигался. Проклятие держало его в одной точке времени.

Я подошёл ближе, держа в лапах две стрелки.

Скрудж поднял голову:

— Нашли?

Я кивнул, протягивая стрелки. Часовая — короткая, толстая, из потемневшей бронзы. Минутная — длинная, тонкая, изящная из полированной меди.

— Нашёл.

Скрудж взял стрелки, повертел, и они вспыхнули слабым светом. Символы закружились вокруг них — римские цифры, светящиеся круги.

— Хорошо, — сказал он. — Это правильные стрелки. Первая часть собрана.

Он осторожно положил их на каменный пол рядом с механизмом.

— Где вы их нашли?

Я усмехнулся, опускаясь на ближайший обломок шестерёнки как на стул. Хвост обвился вокруг лап.

— История забавная. Вы не поверите.

— Попробуйте, — Скрудж сел напротив, скрестив руки. — У меня есть время. Вечность времени, если точнее. Или безвременья.

Я достал мешочек с зефирками, съел одну. Скрудж отвернулся — привычный жест боли — но ничего не сказал.

— Ладно, — я начал. — Значит, так. В конце я стою посреди площади, держу в лапах две стрелки часов. А рядом со мной две сестры — антропоморфные белки, если вам интересно — обнимаются и плачут от счастья. Одну зовут Тика, другую Така.

Скрудж нахмурился:

— Сестры? Причём тут сёстры? Загадка была про стрелки часов.

— Загадка была про двух сестёр, — поправил я, уши дрогнули от удовольствия рассказывать. — Вы же сами сказали: «Две сестры бегут по кругу, одна быстра, другая туга». Я тоже сначала подумал про часовую и минутную стрелки. Искал статую, механизм, что угодно. А ответ был буквальным.

— Буквальным?

— Две настоящие сестры. Тика и Така. Они жили в доме на центральной площади. И у них были стрелки — семейная реликвия, висела на стене. Они отдали мне их.

Скрудж наклонил голову:

— Просто так отдали? Семейную реликвию?

— Нет, не просто так, — я покачал головой. — В благодарность. За то, что я их помирил.

— Помирили? — символы вокруг Скруджа вспыхнули с интересом.

— Попросил их посмотреть друг на друга, съев конфеты Ясности. Действительно посмотреть. И они увидели. Увидели, как время течёт вокруг сестры по-другому. Как секунды растягиваются или сжимаются. Как всё это время они не ссорились характерами — они ссорились со временем. Тика жила в быстром потоке. Для неё минута была как час. Така — в медленном. Для неё час был как минута. Когда они договаривались встретиться «через час», каждая понимала это по-своему. Тика ждала вечность по её меркам. Така приходила мгновенно по своим. Обе искренне не понимали, в чём дело. И поэтому устраивали скандал.

— О чём?

Я откинулся назад, опираясь на трость:

— Тика кричала, что Така вечно опаздывает. Така кричала, что Тика вечно торопится. Одна жаловалась: «Я жду тебя вечность, а ты приходишь через три часа!» Вторая: «Я только пришла, а ты уже уходишь через пять минут!» Обе были абсолютно уверены, что правы.

— О, они не просто поссорились, — я фыркнул. — Они не разговаривали друг с другом лет сто. Может, двести. Трудно сказать в этом мире. Жили в одном доме, но в разных комнатах. Встречались только утром и вечером — «дважды в сутки», как в загадке — и каждый раз устраивали грандиозный скандал.

Скрудж кивнул медленно:

— Значит, вы их помирили. Хорошо. Хорошее дело. — Он посмотрел на меня. — Но как вы вообще их нашли? Откуда узнали, что именно эти сёстры — разгадка?

Я фыркнул:

— Случайно. Чистая случайность. Я искал совсем другое.

— Что искали?

— Статую, часы, механизм, — признался я. — Когда услышал «где время стоит, но идёт», я подумал про статую с работающими часами внутри. Логично, правда? Статуя или часы стоят, время, то есть стрелки идут. Парадокс решён.

Скрудж усмехнулся — первая улыбка за весь разговор:

— Разумный вывод.

— Разумный, но неправильный, — я покачал головой. — Я бродил по площади, высматривая статуи. Прошёл мимо дома Тики и Таки три раза. Три! И каждый раз слышал их ссору. Первый раз подумал: «Какие шумные соседки.» Второй раз: «Боже, они всё ещё ссорятся?» Третий раз...

Я замолчал, вспоминая.

— Третий раз? — подтолкнул Скрудж.

— Третий раз я остановился, — сказал я. — Потому что услышал конкретные слова. Тика кричала: «Ты бегаешь по кругу, как часовая стрелка, всё быстрее и быстрее!» А Така отвечала: «А ты ползёшь, как минутная, еле-еле!»

Я поднял лапу:

— И тут меня осенило. Две сестры. Одна быстра, другая туга. Они сами сравнивали себя со стрелками. Загадка была не метафорой. Загадка была описанием.

— Вы вошли к ним?

— Вошёл, — я кивнул. — Постучал. Дверь открыла Тика — маленькая рыжая белка в фартуке, вся в муке, явно готовила. Глаза красные от слёз. Спросила, что мне нужно. Я сказал: «Простите, я не хотел подслушивать, но... вы случайно не знаете, где найти стрелки часов?»

Скрудж фыркнул:

— Прямолинейно.

— Иногда прямолинейность работает, — я пожал плечами. — Тика посмотрела на меня, потом на Таку — та стояла в глубине комнаты, такая же маленькая белка, но в синем платье — потом снова на меня. И сказала: «У нас есть стрелки. На стене. Но они нам дороги. Это всё, что осталось от родителей.»

— И что вы ответили?

— Я сказал правду, — ответил я. — Что мне нужны стрелки, чтобы починить сломанные часы. Что от этих часов зависит... много чего. Весь мир, можно сказать. Но что я не могу взять их насильно. Только если они сами отдадут.

Скрудж кивнул:

— И они отказались?

— Тика отказалась, — уточнил я. — Така... Така посмотрела на меня и спросила: «А вы можете починить нас?» Я не понял сразу. Спросил: «Что именно починить?» Она махнула лапой на Тику: «Нас. Сестёр. Мы... мы не можем найти общий язык. Сто лет живём вместе, и всё время ссоримся. Одна и та же ссора, снова и снова. Как будто время закольцевалось.»

Я усмехнулся:

— В Мире Циклического Времени это было почти буквально правдой.

— И тогда вы их помирили, — Скрудж завершил историю.

— Тогда я съел конфету, — подтвердил я. — Увидел потоки. Показал им. Объяснил. Они поняли. Обнялись. Заплакали. Мы попили чая с зефиром. И они отдали стрелки.

Я замолчал, глядя на стрелки на полу.

— Знаете, что Така сказала напоследок?

— Что?

— «Мы встречаемся дважды в сутки — утром и вечером. Сто лет мы использовали эти встречи для ссор. Теперь будем использовать для чая. Спасибо, что показали нам, как.»

Скрудж молчал долго. Потом тихо произнёс:

— Хорошая история. С хорошим концом.

— Да, — я кивнул. — Редкость в наше время.

Мы сидели в тишине. Стрелки лежали на полу, слабо светясь. Сломанные часы возвышались над нами, молчаливые и мёртвые.

Наконец Скрудж поднялся:

— Что ж. Первая часть готова. Осталось две. Маятник и шестерёнки. Справитесь?

Я встал, опираясь на трость-маятник. Уши встали торчком, хвост выпрямился:

— Справлюсь.

Но усталость накатывала. Поиск стрелок занял время — много времени, даже по меркам этого безумного мира. Тело требовало отдыха.

Я достал бесконечный чайник, налил себе чашку. Скрудж отвернулся, но на этот раз я заметил, как он сглотнул. Старая привычка. Тело, помнящее жажду, даже если утолить её невозможно.

— Простите, — сказал я тихо.

— Не извиняйтесь, — Скрудж покачал головой. — Вам нужны силы. Пейте. Я привык.

Я допил чай молча. Убрал чайник обратно в карман.

— Я готов, — сказал я, поворачиваясь к выходу. — Я готов выслушать следующую загадку.

— Уверен? — Скрудж посмотрел на меня. — Это будет сложнее. Стрелки были первым испытанием. Самым простым.

Я усмехнулся, усы подёрнулись:

— У меня есть чай, зефирки и упрямство двухсотлетнего библиотекаря. Этого достаточно.

Скрудж почти улыбнулся:

— Тогда слушайте. Время не ждёт. Даже здесь. Особенно здесь.

Я достал блокнот и приготовился писать, опираясь на трость-маятник. Хвост подёргивался в предвкушении.

Впереди — ещё два поиска.

Ещё два парадокса.

Ещё два куска механизма, который, может быть, спасёт этот мир.

И может быть — освободит проклятого старика в башне.