Глава четырнадцатая. Что взять и что надеть

Всё началось с вопроса «что ты возьмёшь».

Казалось бы, простой вопрос. Стефани умела собираться — она собралась в академию за полчаса, методично, без лишних слов: нужное в сумку, ненужное на место, инструменты отдельно, блокноты сверху. Тридцать минут, и всё готово.

Это было другое.

— Вот это платье, — сказала мама, извлекая из шкафа тёмно-зелёное, с серебряной отделкой по вороту.

— Оно тяжёлое, — сказала Стефани.

— Оно правильное. — Мама повесила его на дверцу шкафа и посмотрела критически. — К нему нужна брошь.

— У меня нет броши.

— У меня есть. — Мама уже шла к своему шкафу. — Та, серебряная, с листьями.

Из коридора донёсся голос папы:

— Возьми то синее. Оно ей идёт.

— Синее я уже взяла, — отозвалась мама.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Леон, иди пить чай.

— Я помогаю.

— Ты мешаешь.

Стефани сидела на кровати и смотрела, как мама раскладывает на кровати вещи — одну за другой, с той систематичностью, которая у неё появлялась в серьёзных делах. Тёмно-зелёное. Тёмно-синее — то самое, в котором она ходила на занятия. Белое, которое Стефани носила дважды в жизни и каждый раз боялась его испачкать. Серое, удобное, то самое «для хорошего случая».

— Мама, — сказала Стефани.

— Что?

— Мы едем на три дня.

— На пять.

— На пять. Зачем столько?

— Потому что мы не знаем, что там будет. — Мама говорила не останавливаясь, перебирая вещи. — Может быть официальный ужин. Может быть выезд. Может быть просто визит — но ты должна быть готова к любому варианту.

— Я могу взять кузнечную одежду на случай, если...

— Нет, — сказала мама.

— Но если там будет мастерская или...

— Нет.

— Мама.

— Стефания. — Мама повернулась и посмотрела на неё с тем выражением, которое не обсуждалось. — Ты едешь в герцогский дом Лютенберг. Ты будешь просто м... — она сделала паузу, — милой воспитанной леди на светском рауте. Никакой кузнечной одежды. Никаких инструментов. — Пауза. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — сказала, надув губы, Стефани.

— Хорошо, — сказала мама и вернулась к вещам.

Из коридора снова донёсся папа:

— А молот она берёт?

— Леон!

— Просто спрашиваю.

— Иди пить чай!

Стефани смотрела в потолок.

(Молот она уже спрятала. Но об этом позже.)

* * *

Укладывание заняло два часа.

Не потому, что вещей было много — потому что каждая вещь требовала решения, а каждое решение требовало обсуждения, а каждое обсуждение приводило к папе, который периодически появлялся в дверях с кружкой чая и комментариями.

— Вот это слишком торжественно, — говорил он про тёмно-зелёное.

— Это в самый раз, — отвечала мама.

— Она будет выглядеть как на коронации.

— Она будет выглядеть достойно.

— Это разные вещи.

— Леон.

— Ухожу, ухожу.

Он уходил. Через пять минут возвращался.

— А серые перчатки взяли?

— Взяли.

— А запасные чулки?

— Леон, я занимаюсь этим тридцать лет.

— Я просто спрашиваю.

— Пей чай.

Стефани наблюдала за этим с тем чувством человека, который видит что-то знакомое и любимое и не хочет, чтобы оно заканчивалось. Мама и папа были такими всегда — мама методична и точна, папа ехидный и при этом внимательный ко всему. Они спорили именно так — без злости, с тем особым ритмом людей, у которых этот разговор происходит не в первый раз и не в последний.

— Мама, — сказала Стефани в какой-то момент.

— Что? — Мама раскладывала блузки.

— Ты сказала «никаких инструментов».

— Да.

— А блокнот можно?

Пауза.

— Блокнот — это не инструмент, — сказала мама. — Блокнот можно.

— А карандаши?

— Карандаши можно.

— А линейка?

Мама посмотрела на неё.

— Линейка — это почти инструмент.

— Линейка — это измерительный прибор, — сказала Стефани. — Совсем другое.

— Одну, — сказала мама. — Маленькую.

Стефани кивнула и пошла за линейкой.

* * *

Шапку с медвежьими ушками она упаковала первой — ещё до того, как мама начала раскладывать вещи. Просто положила в дорожную сумку, аккуратно, в отдельный мешочек, чтобы не мялась.

Молот она положила потом.

Малый кузнечный молоток — тот самый, которым делала амулет для Мирны Олдт, которым работала по тонким деталям. Небольшой. Лёгкий. Помещался в ладони. Она завернула его в шапку — аккуратно, так, чтобы металл не стучал — и убрала обратно в мешочек.

Шапка с медвежьими ушками и молот внутри.

Мама сказала «никаких инструментов».

Мама не уточнила насчёт вещей для сна.

(Это была, строго говоря, техническая правда. Стефани признавала, что технически это была не вся правда. Но технически — правда.)

* * *

Карета пришла утром.

Стефани стояла у окна и смотрела на неё, пока папа выносил сумки.

Это была не обычная карета.

Обычная карета — это лошади, деревянный корпус, кожаные рессоры, кучер на козлах. Эта была другой. Корпус — лакированный, тёмно-зелёный с серебряными вставками, цвета дома Лютенберг, массивный и при этом элегантный. Колёса большие, с металлическими спицами, с тем особым устройством подвески, которое Стефани не видела раньше, но сразу поняла — пружинная система, рассчитанная на плавный ход.

Спереди — место для водителя, с рулём. Настоящим рулём — колесо на оси, как она видела в описаниях в книге про старинные механизмы. Не поводья, а руль.

Сзади, между пассажирами и водителем — котёл. Небольшой, медный, встроенный центр кареты, с трубой для сброса пара и несколькими вентилями.

Рядом с котлом стоял маг огня — пожилой мужчина в дорожном плаще с эмблемой дома Лютенберг, с тем видом человека, который делал это много раз и не считал чем-то особенным.

— Доброе утро, — сказал он папе. — Я Отто. Буду вас сопровождать.

— Леон Фламберг, — сказал папа. — Сколько времени до Айнвальда?

— Мы проедем два города, Зейнхорн и Вальден, так что — около двух дней. — Отто посмотрел на небо. — Погода хорошая. Если не задерживаться — к вечеру второго дня будем на месте.

Стефани уже шла к карете.

— Стефани, — сказал папа, зная повадки дочки.

— Просто смотрю, — сказала она, не останавливаясь.

Она обошла карету вокруг. Постучала по колесу — металл, хороший, плотный. Посмотрела на подвеску — пружины стальные, с правильным натяжением. Заглянула под днище — ось цельная, без видимых дефектов.

Потом подошла к котлу.

Отто наблюдал за ней с профессиональным интересом.

— Как давление держит? — спросила Стефани.

Отто моргнул.

— Хорошо держит, — сказал он. — Я прогреваю каждые три часа, довожу до рабочей температуры. Потом — само идёт.

— Клапан предохранительный где?

— Вот. — Отто показал.

— Хороший. — Она осмотрела. — Двойной?

— Двойной, — подтвердил Отто. — После того как один раз не сработал одинарный — герцог приказал ставить двойные на все кареты.

— Правильно приказал.

Отто посмотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, встретивших неожиданного собеседника.

— Вы мастер? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани.

— Хорошая школа у вас, — сказал Отто. — Мало кто смотрит на предохранительные клапаны.

— Моя подруга, Дара Солнечная, лопнула котёл с одинарным клапаном, — сказала Стефани. — Я теперь всегда смотрю.

Отто засмеялся — коротко, но искренне.

Папа стоял рядом с видом человека, который не удивлён, но признателен, что хоть кто-то разделяет интерес его дочери.

— Садимся? — спросил он.

— Садимся, — согласилась Стефани.

Она достала блокнот ещё до того, как карета тронулась.

Первые полчаса она рисовала.

Не пейзажи — механизм. Схема кареты, вид сверху и вид сбоку, с подписями: вот котёл, вот передача усилия на колёса, вот рулевое колесо, вот подвеска. Она рисовала и думала о том, как это работает — как давление пара превращается в движение, как движение передаётся через ось к колёсам, как руль управляет направлением.

Это было интересно.

Стрекоза, — подумала она. — Томас с Эриком пытались сделать летательный аппарат с паровым котлом и забыли посчитать вес котла. А здесь котёл — часть конструкции, он в середине, он уравновешивает карету. Вес не враг, вес — это баланс, если его правильно распределить.

Она нарисовала стрелку и написала: «Котёл = балласт + двигатель. Распределение веса намеренное?»

Потом подумала и написала ниже: «Спросить у Отто».

Потом посмотрела в окно.

За окном шли осенние поля — те же, что она видела из дилижанса два месяца назад, только теперь с другой стороны. Деревья голые. Небо серое, плотное, то самое ноябрьское небо, которое отличается от октябрьского тем, что октябрьское ещё думает, а ноябрьское уже решило.

— Вот это поместье, — сказал папа, указывая в окно, — принадлежит семье Кайнер. Это дальние родственники по линии твоей бабушки по материнской стороне. Троюродные, кажется.

— Хорошие люди? — спросила Стефани для приличия.

— Средние, — сказал папа. — Дядя Фридрих пьёт немного, но управляет поместьем неплохо. Его жена — из Эскарров, маг земли, умная женщина.

— Угу, — сказала Стефани и вернулась к блокноту.

— А вон там, — сказала мама, указав в другую сторону, — начинаются земли виконта Нейссера. Это уже по папиной линии, пятая степень родства. Он служил при дворе герцога Морвейна, сейчас на пенсии.

— Понятно, — сказала Стефани.

Она нарисовала ещё одну деталь схемы — крепление оси к раме. Интересное крепление, с двойным кронштейном. Она бы сделала иначе — одинарный, но усиленный, меньше точек соединения означает меньше точек усиления.

— Стефани, — сказала мама.

— Слушаю.

— Ты слушаешь?

— Да. Виконт Нейссер, пятая степень родства, служил у Морвейна, теперь на пенсии.

Пауза.

— Хорошо, — сказала мама, немного удивлённо.

Стефани умела слушать вполуха. Это был навык, развитый еще в школе — когда в голове мысли о кузнице и способах ковки, учишься слышать то, что происходить вокруг.

К полудню она закончила схему кареты и начала думать о шестерёнках.

Передаточное число. Двадцать два градуса. Два опорных подшипника. Инструментальная северная сталь у Веерта.

Она нарисовала шестерню — ту самую, ведущую, с правильным углом зубьев. Потом ведомую. Потом ось между ними. Потом написала рядом вопрос: «Если шестерня не круглая, а эллиптическая — скорость передачи будет нелинейной. Это можно использовать для нарастающего усилия».

Это была новая мысль.

Она смотрела на неё.

Нелинейная передача усилия. Как будто пружина с переменной жёсткостью. Медленно в начале, быстро в конце. Это можно применить для...

— Вот этот город, — сказал папа, — это Зейнхорн. Мы не остановимся, но проедем через центр.

Стефани посмотрела в окно.

Зейнхорн был небольшим — чуть больше Айнбрука, с той же плотной застройкой, с той же центральной площадью, на которой сейчас стояли остатки праздничных прилавков — Оврин везде праздновали в одно время.

— Зейнхорн управляется бароном Вессом, — сказал папа. — Это по маминой линии, седьмая степень. Его отец был другом твоего деда Альрика.

— Они до сих пор дружат? — спросила Стефани.

— Барон умер три года назад, — сказал папа. — Его сын — другой человек. Более осторожный.

— Осторожный — это хорошо?

— Осторожный — это зависит от того, осторожный по отношению к кому.

Стефани кивнула и записала в блокнот: «Барон Весс — Зейнхорн. Папа дружил с Альриком. Сын — осторожный».

Потом посмотрела на запись.

Потом написала рядом: «Зачем я это записываю? Это политика. Политика скучная».

Потом зачеркнула второе.

Потом подумала и написало заново.

После Зейнхорна карета пошла по дороге вдоль реки — широкой, тёмной, той, что в ноябре выглядела как что-то серьёзное и медлительное. Деревья по берегам стояли почти голыми, только кое-где держались последние листья — бурые, скрученные, упрямые.

Стефани смотрела на реку.

Потом взяла блокнот.

Написала:

«Молот высек искры,

Заготовка на наковальне.

Руки кузнеца быстры…»

Остановилась.

Это была третья строчка. Дальше нужна была последнЯя, четвертая строчка, и она должна была рифмоваться. Желательно — со словом «наковальня».

Стефани думала.

«Наковальня» — «спальня». Нет.

«Наковальня» — «вальня». Это не слово.

«Наковальня» — «скандальня». Тоже не слово, но ближе к реальности.

Она смотрела на строчку.

— Что пишешь? — спросил папа.

— Ничего, — сказала Стефани и закрыла блокнот.

Папа посмотрел на неё с тем видом человека, который понимает больше, чем говорит, и решает не говорить.

Стефани смотрела в окно.

«Наковальня», — думала она. — Почему нет нормальных рифм к техническим словам.

Потом она заметила, что пол у правой двери кареты крепился на четырёх болтах, и два из них выглядели немного свободнее, чем должны были. Она потянулась к ним — просто посмотреть, просто пальцем проверить натяжение.

От мамы донёсся лёгкий кашель.

Стефани подняла взгляд.

Мама смотрела на неё.

Молча.

С тем выражением, которое не требовало слов.

Стефани убрала руку.

Откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно.

За окном была дорога, река и ноябрьское небо.

Два болта свободные, — думала она. — Это нужно сказать Отто. Не сейчас. Позже. Когда мама не смотрит.

Второй город — Вальден — они проехали к вечеру.

Вальден был другим — выше, темнее, с узкими улицами и высокими домами, с той плотностью застройки, которая бывает у городов, выросших вверх, когда расти в стороны было некуда. На улицах горели фонари — масляные, с маленькими стёклами, дающими жёлтый тёплый свет.

— Вальден — торговый город, — говорила мама. — Здесь пересекаются три торговых пути. Управляет виконт Тарн — это уже по папиной линии, четвёртая степень родства.

— По папиной линии это Фламберги? — уточнила Стефани.

— Нет, это дальние родственники по линии твоей бабушки по отцовской линии. — Мама говорила терпеливо, с той методичностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то важное. — У твоего отца тоже большая семья.

— У меня очень большая семья, — сказала Стефани.

— Да.

— И я не знаю почти никого из них.

— Именно поэтому мы едем к дедушке, — сказала мама.

Стефани посмотрела на папу.

Папа смотрел в окно с видом человека, который мог бы что-то сказать, но решил не говорить.

— Папа, — сказала Стефани.

— Что?

— Ты со своей семьёй общаешься?

— С некоторыми, — сказал папа. — С теми, которые нормальные. — Пауза. — Дядя Клас, ты его помнишь, приезжает периодически на Оврин. Тётя Вийке пишет письма. Остальные — по необходимости.

— А у мамы?

— У мамы сложнее, — сказал папа.

— Леон, — сказала мама.

— Это правда.

— Это не тема для кареты.

Они замолчали.

Стефани смотрела в окно на Вальден — на узкие улицы, на жёлтые фонари, на высокие дома, в некоторых окнах которых горел свет. Где-то за ужином сидели люди, которые были её родственниками в четвёртой или пятой степени, и они не знали о ней ничего, и она о них — тоже.

«Большая семья, — думала она. — Это как большой механизм. Много деталей. Некоторые работают хорошо. Некоторые — плохо. Некоторые нужно проверить, чтобы знать наверняка.»

Третий город был маленьким.

Даже не город — большая деревня, с постоялым двором, с несколькими лавками и с рынком, который работал даже в ноябре — небольшим, с десятком прилавков, но работал.

Стефани увидела его через окно кареты — и что-то в ней сразу сказало: «вот».

— Папа, — сказала она.

— Что?

— Можно остановиться?

— Нам не нужно останавливаться, — сказал папа. — Мы едем по графику.

— Там рынок.

— Я вижу.

— Пожалуйста.

Папа посмотрел на неё. Потом на маму.

Мама смотрела в окно с выражением человека, который видит, куда это ведёт, и принимает это.

— Отто, — сказал папа в специальную переговорную трубку на передней перегородке. — Останови здесь.

Карета остановилась.

Рынок пах так, как пахнут провинциальные рынки — едой, скотиной, сырой землёй и немного — деревом и металлом. Стефани шла между прилавками и смотрела. Здесь торговали всем: последними осенними овощами , мочёными яблоками в бочках, верёвками, гвоздями, тканью, мёдом.

И мишками.

Он стоял на прилавке у пожилой женщины, которая продавала мягкие игрушки — несколько маленьких, одна средняя и он.

Огромный.

Размером — примерно с Стефани. Тёмно-коричневый, плюшевый, с большими круглыми ушами и маленькими чёрными глазами-пуговицами. Выражение у него было то самое — невозмутимое медвежье спокойствие.

Стефани остановилась перед прилавком.

Смотрела на медведя.

Медведь смотрел в ответ.

— Папа, — сказала она.

Папа подошёл. Посмотрел на медведя. Потом на Стефани.

— Нет, — сказал он.

— Я его хочу.

— Ты восемнадцатилетний мастер-кузнец, едущий на представление к герцогскому дому.

— Я знаю.

— И ты хочешь плюшевого медведя размером с тебя.

— Да.

Папа смотрел на неё.

— Это глупо, — сказала Стефани. — Я знаю, что это глупо. И по-детски. — Она смотрела на медведя. — Но я его хочу.

Папа молчал секунду.

Потом повернулся к женщине за прилавком.

— Сколько? — спросил он.

Женщина назвала цену.

Папа заплатил без торга.

Стефани взяла медведя. Он был тяжёлым — плотный, хорошо набитый — и мягким, и пах немного деревом и немного шерстью. Она держала его обеими руками — он был почти с неё ростом, и держать его было как держать что-то большое и бесформенное, что не помещается нормально.

— Спасибо, — сказала она папе.

— Это глупо, — засмеялся папа. — Как ты его в карете повезёшь?

— На коленях.

—Вы не поместитесь.

— Поместимся. Я компактная и сяду ему на колени.

Папа смотрел на неё с тем выражением, которое означало «спорить бесполезно» — и при этом был доволен. Она это видела, даже если он не показывал.

Они вернулись к карете.

Мама стояла у кареты и смотрела на них. Потом на медведя.

— Леон, — сказала она.

— Это она захотела, — сказал папа.

— Это огромный медведь.

— Я вижу.

— Куда мы его...

— На колени, — сказал папа. — Она говорит, что поместится у него на коленях. Если у него есть колени.

Мама смотрела на Стефани. На медведя. Снова на Стефани.

Потом что-то в её лице изменилось — та особая мамина черта, когда она понимала, что сейчас не нужно быть правой, а нужно быть мамой.

Она улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Садитесь.

Медведь действительно поместился в карете — с некоторым трудом, с переговорами между Стефани и папой о том, кто куда двигается, и с тем финальным результатом, когда Стефани сидела на коленях у медведя и они оба занимали примерно треть всего доступного пространства.

Стефани держала его лапы руками и смотрела в окно.

— Имя ему придумала? — спросил папа через некоторое время.

— Нет ещё.

— Надо придумать.

— Буду думать.

— Можно назвать в честь наковальни, — сказал папа совершенно серьёзно. — Рифмы всё равно нет.

Стефани посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь про рифму?

— Я видел твой блокнот, когда ты закрывала.

— Папа!

— Случайно, — сказал папа, сделав честное лицо. — Я случайно увидел слово «наковальня» в четвертой строчке и случайно понял, что дальше ничего нет.

Мама смотрела в окно и делала вид, что не слышит. Но плечи у неё немного тряслись.

— Это было личное, — сказала Стефани.

— Разумеется, — согласился папа, подняв правую руку. — Я ничего не видел.

Карета ехала дальше.

За окном — ноябрьская дорога, поля, редкие деревни. Отто периодически разжигал котёл — мягкий жар шёл от передней перегородки, и в карете было тепло, именно та степень тепла, которая бывает в дороге, когда всё правильно.

Стефани сидела на медведе и смотрела на схему кареты в блокноте.

Два болта у правой двери, — вспомнила она. — Нужно сказать Отто на следующей остановке.

Потом посмотрела на медведя.

Невозмутимые чёрные пуговичные глаза.

— Наковальня, — попробовала она вслух.

Медведь не возразил.

— Нет, — решила Стефани. — Это плохое имя для медведя.

— Наковаль? — предложил папа.

— Леон, — сказала мама из своего угла.

— Я помогаю.

— Ты мешаешь.

— Это семейная традиция, — сказал папа.

Стефани улыбнулась — тихо, про себя.

За окном ноябрь шёл своим чередом.

Впереди было герцогство Айнвальд.