Ответ на пост PAGAN - Γιάννη
Впервые услышал эту песню в фильме "Один день в Стамбуле" и влюбился. Раз уж пошла речь о греческой музыке, то хочу поделиться с вами тем, что нравится мне.
Перед вами крайне необычная галактика NGC 4753, расположенная на расстоянии около 60 миллионов световых лет от Земли в направлении созвездия Девы.
NGC 4753 относится к линзообразным галактикам — промежуточному типу между спиральными и эллиптическими. У таких объектов помимо галактического диска есть выраженный балдж (сфероидальное уплотнение из звезд в центре), но при этом отсутствуют четкие рукава, характерные для спиральных систем. Именно поэтому линзообразные галактики обычно выглядят более "гладкими" и спокойными, но NGC 4753, определенно, выбивается даже на их фоне.
Главная особенность NGC 4753 — сложная и запутанная система пылевых полос, которые окружают центральную область и будто переплетаются между собой, образуя многослойный узор, придающий галактике необычный вид.
Такие пылевые полосы — не просто украшение NGC 4753, а "безмолвные информаторы", способные поведать о прошлом галактики и ее окрестностей. Моделирование показывает, что нынешний облик NGC 4753 может быть связан со слиянием с близлежащей карликовой галактикой, произошедшего около 1,3 миллиарда лет назад.
Изображения обработаны для более четкого выделения пылевых полос. Вещество в таких образованиях движется со скоростями в сотни километров в секунду, но на фоне колоссальных размеров галактики эти структуры кажутся неподвижными / © NASA/ESA/TheSpaceway
События такого рода не проходят бесследно: они нарушают прежнюю структуру галактики, перераспределяют газ и пыль, активизируют звездообразование, а иногда оставляют после себя столь сложные и нетипичные образования.
Исследования подобных объектов особенно ценны для астрономов, так как они помогают изучать галактический "каннибализм", жизненный путь доминирующих систем и эволюцию их окрестностей. Все это расширяет наши знания о структуре Вселенной, помогая заполнить пробелы в ее истории от Большого взрыва до наших дней.
NGC 4753 напоминает, что структура того или иного объекта во Вселенной почти никогда не бывает случайной: за каждым изгибом пылевой полосы, за каждым искажением структуры может стоять древнее слияние, гравитационное возмущение или целая цепочка катастрофических событий, растянувшаяся на миллиарды лет.
Письмо она писала поздно вечером.
После того, как закончила вторую секцию перил, убрала инструмент, погасила горн и наконец позволила себе сесть — не за верстак, а за маленький стол в жилой части флигеля, который обычно использовался для блокнотов с чертежами и кружек с остывшим отваром и домашних заданий. Сегодня на нём лежали чистые листы и чернильница в форме мишки, которую она сделала сама, еще в пятнадцать лет, под надзором Грюнвальда.
Она долго смотрела на чистый лист.
Потом начала.
Письмо получилось длинным — она не планировала, просто писала всё подряд, как думала, с той же методичностью, с которой вела записи в блокноте. Академия. Флигель. Горн, который разожгла в первый день. Каток с трещиной — как починила, что заняло воскресенье, чугун нужно уговаривать, а не заставлять. Расписание — физкультура, математика, физика, химия, фехтование, травоведение, артефактика и прочие предметы.
Потом — церемония определения. Артефактный шар. Зачарование материи третьего уровня. Свободный корпус.
Потом — церемонию всеобщей зарядки, про Мирну Олдт и амулет с зверобоем. Про занятия у Крас. Про стул из мифрила, который теперь, судя по последним слухам, стоял в кабинете ректора, потому что Холм счёл его слишком интересным для обычного хранения или продажи.
Про то, что каналы строятся с нуля, что они почти пусты и ей предстоит долгий путь.
Про друзей — Дару, которая пробила полметра корабельной стали и при этом не может поднять тренировочный клинок выше колен. Томаса, который поставил мат гроссмейстеру академии в пять ходов. Эрика, который строит магические клетки по законам физики и краснеет, когда его называют гением.
Потом — про перила для второго шпиля. Про катки. Про то, как металл ложился правильно.
И потом — про Касселя.
Она писала это аккуратно, без лишних слов. Первый день. Главный зал. Слово, которое он не успел договорить. Апперкот. Два метра полёта. Пуговица-заявление, которая отлетела в сторону.
Потом — про то, что он маг воды, сила высокая, распределение в корпус Прилива. Что смотрел в ответ и не отвёл взгляд. Что этот взгляд сказал «этот разговор не закончен», хотя вслух не произнёс.
Она перечитала последний абзац.
Добавила: «Он сын графа Касселя, советника одного из деканов, если я правильно поняла, потому что слухи дошли до того, что чуть ли не глава всей академии. Слышала, что ректор после этого смеялся до колик. Я не знаю, важно ли это. Но вы всегда говорили, что лучше знать всё незначительное, чем не знать вообще».
Потом сложила листы, запечатала и отнесла к почтовой станции академии. Письмо уйдёт утром. Ответ должен прийти через два-три дня, если родители напишут сразу.
Она вернулась во флигель.
Посмотрела на горн — холодный, тёмный, ждущий. Она чувствовала его голод — он жаждал работать.
— Завтра, — сказала она себе и горну. — Сначала отдых и перила.
* * *
Дара пришла в семь утра.
Стефани как раз заканчивала укладывать инструмент — переносные горн и тигель для разлива металла, малый молоток, зубило, напильники разной насечки, тонкие стержни для прочистки и выравнивания, огнеупорную глину в деревянном коробе, немного речного песка в мешочке. Всё методично, всё на своём месте в кожаной сумке, сшитой из старого огнеупорного фартука.
Дара заглянула в дверь.
— Помочь? — спросила она.
— Ты умеешь паковать кузнечный инструмент?
— Нет. Но могу носить.
— Тогда возьми тигель. Он тяжёлый, бери сразу двумя руками.
Дара взяла тигель двумя руками.
Выражение её лица прошло через несколько стадий — от уверенного до удивлённого до сосредоточенного — примерно за три секунды.
— Ничего себе, — сказала она с натугой, — действительно тяжёлый.
— Шамот, — сказала Стефани. — Держи крепко, не урони, он хрупкий.
— Держу, — сказала Дара с тем видом, с каким держат что-то тяжёлое и не собираются этого показывать.
Стефани смотрела на неё.
И вдруг подумала — просто подумала, без особого повода — что Дара с тиглем в руках, с волосами, убранными второпях, с той улыбкой, которую она делала, когда старалась не показывать усилие — что это подруга. Настоящая подруга, не «человек рядом» и не «попутчик по дилижансу».
В Айнбруке у неё не было подруг — были соседи, были знакомые, был Грюнвальд, который был мастером и наставником, но не другом в том смысле, который подразумевал бы что-то другое. В маленьком городе, когда большую часть времени проводишь в кузнице, круг общения складывается сам собой, и не всегда в нём есть место для чего-то большего, чем вежливое соседство.
Дара была другой.
— Что? — спросила Дара, заметив, что Стефани смотрит на неё чуть дольше, чем обычно.
— Ничего, — сказала Стефани и улыбнулась. — Спасибо, что пришла.
Дара смотрела на неё секунду.
Потом улыбнулась в ответ — той улыбкой, которая была чуть меньше обычной и именно поэтому чуть более настоящей.
— Я всегда рада прийти на помощь, — сказала она просто.
Стефани кивнула.
Взяла сумку с инструментом.
В этот момент во двор флигеля вошёл Кестер с шестью студентами второго курса — крепкими, с видом людей, которым сказали прийти и помочь и которые пришли.
— Готовы? — спросил Кестер.
— Да, — сказала Стефани. — Секции у стены. Поднимайте осторожно — металл тяжёлый, не перекашивайте.
Кестер посмотрел на неё.
Потом на студентов.
— Слышали мастера? — Сказал он. — Осторожно. Не перекашивать.
* * *
Второй шпиль стоял на северной стороне академии.
Подъём занял время — не потому, что высоко, а потому что секции перил нужно было поднимать через узкую боковую лестницу, по очереди, с остановками там, где лестница поворачивала. Студенты работали молча и методично. Стефани шла последней, с инструментом.
Площадка встретила их холодным октябрьским ветром.
Эрик не поднимался — он остался внизу, во дворе, с записной книжкой. Стефани видела его сверху: небольшая фигура у подножия шпиля, смотрит вверх, что-то записывает. Ветер на площадке был заметный — он наверняка его чувствовал даже внизу и фиксировал характеристики.
Пока студенты ставили секции, Стефани готовила швы.
Это была та работа, которую нужно делать правильно или не делать вовсе.
Сначала — очистка. Места соединения она прошлась металлической щёткой — старые перила в месте отреза покрылись небольшой ржавчиной и пылью, плюс остатки краски на краях. Всё это нужно было убрать, потому что расплав не схватится с ржавчиной и краской, только с чистым металлом.
Потом — разделка шва.
Она взяла зубило. Прошлась по краям соединения — убрала слабый металл, тот, который при заливке мог дать дефекты. Хороший шов начинается с правильной подготовки; это она знала так же твёрдо, как знала, что чугун нельзя греть слишком быстро.
Потом — форма.
Огнеупорную глину она смешала с речным песком в нужной пропорции — на ощупь, как делала всегда, потому что у неё не было весов на площадке второго шпиля, зато были руки, которые семь лет делали именно это. Смесь нужна была достаточно плотной, чтобы держать форму, достаточно пористой, чтобы не лопнуть от жара. Она лепила форму вокруг шва — небольшую, аккуратную, с каналом для заливки сверху и маленьким отверстием снизу для выхода воздуха, но недостаточно большим, чтобы вытек металл.
— Что это? — спросил один из студентов-второкурсников, наблюдая за её работой.
— Форма для заливки, — сказала Стефани. — Расплав должен куда-то течь. Без формы потечёт куда попало и не останется в шве.
— А если просто приварить огненной магией?
— Нельзя, неопытный маг огня просто расплавит металл и деформирует конструкцию. Лучше это сделаю я. Это конечно не сварка в обычном смысле— мы создаём литой мост между деталями. — Она проверила форму пальцем — держит, хорошо. — Здесь мы заливаем расплавленный металл в шов. Он затекает в зазор, зазор прогревается и металл сцепляется не только механически. Это называется литейная сварка.
Студент смотрел на неё с видом человека, который думал, что знает, что такое сварка, и только что выяснил, что не знал.
— Откуда ты это знаешь?
— Учитель Грюнвальд показал, — сказала Стефани. — Мастер из Айнбрука. Он говорил, что старые мосты так чинят — там, где маги огня в дефиците.
Она разожгла переносной угольный горн — небольшой, специально для тигля, с мехом на короткой ручке. Горн был магический, но он не создавал огонь, только заставлял обычный гореть так, как нужно кузнецу. Металл для заливки она отмерила заранее — такой же состав, как у перил, насколько она могла определить по виду. Не идеально — но близко.
Тигель нагрелся. Металл потёк.
Она наблюдала за цветом — вишнёвый, оранжевый, почти белый. Жидкий металл в тигле двигался медленно, тяжело, как всё, что несёт в себе много жара.
— Следите за формой, — сказала она одному из студентов. — Если форма сдвинется при заливке, расплав пойдёт мимо.
Студент кивнул. Стефани взяла тигель.
Заливка — это момент, который нельзя исправить. Расплав пошёл в канал — медленно, тонкой струёй, именно так, как нужно. Она слышала, как он затекает в зазор, как основной металл чуть шипит при контакте с жаром — это нормально, это значит, что поверхности прогреваются, что будет сцепление не только механическое, но и произойдет смешение, когда два металла на границе частично сливаются друг с другом. Кажется, на химии это назвали диффузией.
Канал заполнился.
Она поставила тигель.
— Не трогайте, — сказала она. — Пятнадцать минут на остывание.
Они ждали.
Площадка второго шпиля в ожидании остывания шва — это не то место, где легко ждать. Ветер не прекращался. Студенты переминались с ноги на ногу. Кестер стоял ровно — с тем профессиональным терпением человека, который умеет ждать правильно.
Стефани смотрела вниз.
Эрик всё так же стоял у подножия, с записной книжкой. Маленькая фигура на мощёных плитах. Она помахала — просто так. Он поднял голову, увидел, записал что-то.
«Записал, что я помахала», — подумала она. — «Это уже в каком-нибудь журнале наблюдений».
Пятнадцать минут прошли.
Она сняла форму — осторожно, по частям, чтобы не задеть ещё тёплый шов. Металл лёг правильно — затёк в зазор, закрыл его полностью, поверхность немного бугристая, как всегда бывает после заливки.
Напильник.
Она прошлась по шву — сначала грубым, потом средним. Убрала лишнее, выровняла поверхность. Потом — молоток, лёгкие удары по шву, не для формы, для уплотнения. Металл под молотком отвечал правильно — плотный звук, без пустот.
Хороший шов. После окончательной установки секций она отполирует его, и никто даже не заметит его.
— Следующий, — сказала она.
* * *
Именно после заливки второго шва и случилось то, что случилось.
Все смотрели на вторую секцию — студенты держали её, Кестер проверял крепление, перед установкой, Дара наклонилась к первому шву, трогая его пальцем и сравнивая с остальными перилами.
Никто не смотрел на Стефани.
Она стояла у края площадки — там, где нужно было приготовить третью форму, для второй секции. Под ногами — камень площадки. Перед ней — воздух и двор академии внизу.
Толчок пришёл в спину.
Резкий, направленный, совершенно невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было. Не рука. Не случайный контакт. Давление — как будто воздух между лопатками в один момент стал твёрдым и ударил.
Она пошатнулась и шагнула вперёд.
Перила кончились там, где кончалась старая секция.
Дальше был воздух.
Она падала — и в те несколько секунд, которые были у неё до земли, она думала с той отдельной ясностью, которая бывает в такие моменты: «вот это плохо», и «Эрик внизу», и «если он успеет», «я опять забыла про страховку!».
Эрик успел.
Воздух под ней изменился — не сразу, через секунду после начала падения, когда Эрик внизу поднял голову и увидел. Плотность изменилась, скорость падения начала снижаться, как будто она падала не в пустоту, а в нечто упругое и постепенно принимающее. Последние два метра она летела очень медленно — и приземлилась на бок, неловко, но живой.
Она лежала на мощёных плитах и смотрела в серое октябрьское небо.
— Стефани! — раздался голос Дары, сверху. В нем были страх и паника.
Эрик был рядом уже через несколько секунд — он бежал, что было на него совершенно непохоже, с тем выражением человека, который только что сделал что-то очень быстро, не думая и теперь выходит из этого состояния обратно.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Спасибо, Эрик.
Она села. Проверила руки — целые. Бок — болит, будет синяк, ничего серьёзного. Голова — ясная.
Эрик смотрел на неё с видом человека, у которого от скорости реакции дрожат руки, но записную книжку он уже достал.
— Воздушная подушка, — сказал он. — Я успел.
— Да, успел, — сказала Стефани. — Ты успел, потому что был внизу.
— Я видел, как ты помахала, — сказал Эрик. — Поэтому смотрел вверх.
Стефани смотрела на него.
«Поэтому смотрел вверх».
Она помахала просто так. Просто, потому что увидела его внизу с записной книжкой и помахала. И именно поэтому он смотрел в нужную сторону в нужный момент.
— Хорошо, что ты записывал наблюдения, — сказала она.
— Я рисовал тебя, — сказал Эрик, покраснев.
Подбежала Дара — она спустилась быстро, с тем выражением, которое у неё бывало, когда она была напугана и злилась на себя за испуг.
— Что случилось? — спросила она.
— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. Спасибо Эрику, он меня спас.
Это была не вся правда. Но это была та часть правды, которую она готова была говорить вслух без доказательств.
Она встала. Огляделась.
Двор был пустым — обычное утро, студенты шли по своим делам, никто не смотрел в сторону шпиля. С площадки наверху спускался Кестер — быстро, с тем выражением, с которым спускаются люди, которым нужно проверить.
— Что произошло? — спросил он.
— Я не была застрахована, — сказала Стефани. — Работа на высоте требует страховочных верёвок. Я это знала и не выполнила. Это моя ошибка.
Кестер смотрел на неё.
Долго.
— Нет, — сказал он. — Не только ваша. — Пауза. — Я старший. Я обязан был проверить снаряжение перед подъёмом. Не проверил. — Ещё пауза. — Это наша общая ошибка. И она не повторится.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Хорошо, — сказал Кестер. — Веревки принесут, я лично проверю веревки, узлы и места креплений.
— Спасибо, — сказала Стефани. — Это верное решение.
Кестер кивнул.
Потом посмотрел на Эрика.
— Хорошая реакция, — сказал он.
Эрик что-то написал в записной книжку.
Дара взяла Стефани за руку — крепко, без слов. Стефани позволила.
«Толчок в спину», — думала она. — «Резкий. Направленный. С той стороны, где никого не было. Магия?»
Нет доказательств. Стефани посмотрела на Эрика снова и подойдя к нему, в легком прыжке чмокнула в щеку.
— Еще раз спасибо, Эрик! — Сказала она густо покрасневшему парню.
* * *
Второй шов она заливала по всем правилам техники безопасности. Верёвки они с Кестером проверили заранее — закрепили за старые секции перил и закреплённые на поясе каждого, кто помогал в установке. Заливка прошла спокойно, расплав затёк правильно, заполнил зазор, лёг.
Напильник. Молоток. Проверка.
Держит.
Перила окончательно поставили к половине десятого.
Граус пришёл быстро, осмотрел, потрогал отполированные швы. Покачал.
— Принято, — сказал он, записав что-то в журнал.
Стефани убирала инструмент и улыбалась.
* * *
— Стефани, ты сегодня подходила к ней трижды! — Смеясь, сказала Дара, когда Стефани подошла к линейке у входа в учебный корпус. Обычно её используют для построений по росту для официальных мероприятий.
— Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. — Пробормотала Стефани. Линейка, очевидно, нуждается в калибровке.
* * *
На химии всё шло хорошо. Ну, почти хорошо.
Преподаватель Ваас — немолодой человек, который объяснял химию с такой интонацией, будто любая ошибка студента является личным оскорблением науки, — написал на доске реакцию, которую они проходили ранее и попросил первый ряд воспроизвести все.
Стефани сидела в первом ряду.
Она взяла реагенты — методично, с полки, как берут металл перед работой. Поставила колбу. Отмерила первый реагент.
Потом посмотрела на доску.
Потом на колбу.
«Это не та пробирка!»
Она поняла это в ту же секунду, в которую второй реагент уже пошёл в колбу — рука взяла второй флакон, пока голова читала доску, потому что второй флакон стоял рядом с первым и был примерно того же цвета. В кузнице она никогда бы не перепутала — там она знала каждый инструмент в лицо и его четкое расположение. Здесь всё ещё было новым.
Колба хлопнула.
Негромко — не взрыв, просто хлопок с облаком неприятно пахнущего дыма, которое медленно потянулось к потолку.
В аудитории стало тихо.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал Ваас тоном человека, которого за химию обидели лично.
— Перепутала реагенты, — сказала Стефани. — Второй и третий флаконы стоят рядом, этикетки одинакового размера. Я смотрела на доску, рука взяла не тот.
— Это не оправдание.
— Это объяснение. Оправданий нет. — Она помолчала. — На будущее — нужно переставить флаконы подальше друг от друга или сделать этикетки разного цвета.
Ваас смотрел на неё. Потом взял оба флакона. Посмотрел на этикетки, подумал и поставил на разные полки.
— Замечание принято, — сказал он, задумчиво. — Запись в журнал — тоже.
Дара тихо пихнула её локтем.
— Ты улучшила технику безопасности, взорвав колбу, — прошептала она.
— Неудачный способ, — прошептала, покраснев, Стефани.
— Но рабочий. — подмигнула Дара.
* * *
Физика была интересной.
Мирр объяснял паровые двигатели — тему, которую Стефани слушала с настоящим интересом. Давление, температура, работа пара, превращение тепловой энергии в механическую. На столе стоял небольшой учебный котёл с предохранительным клапаном.
— Паровые двигатели, — сказал Мирр, — это любопытный тупик в истории нашей науки. Принцип был открыт давно и понят правильно. Механика была разработана грамотно. Но широкого применения они так и не получили. — Он поставил руку на котёл. — Почему?
— Потому что есть магия, — сказал кто-то из первого ряда.
— Именно, — сказал Мирр без всякого осуждения. — Всё, что паровой котёл делает механически — поднять груз, привести в движение механизм, накачать воду — маг воды или воздуха делает быстрее, точнее и без угрозы взрыва. — Пауза. — Но для понимания физики давления, термодинамики и работы замкнутых систем — котёл незаменим. Он делает невидимое видимым. Вы не можете потрогать давление руками. Но вы можете увидеть, что происходит, когда его становится слишком много.
Он открыл клапан — демонстративно, с характерным свистом пара.
— Вот так выглядит работа давления, — сказал он. — Запомните этот звук.
Дара смотрела на котёл.
Стефани видела этот взгляд. Тот самый — внимательный, сосредоточенный, как будто очень внимательно посмотрела.
— Дара, — сказала Стефани тихо.
— Просто смотрю, — сказала Дара, но свист из клапана стал сильнее, под удивленным взглядом профессора Мирра.
— Не надо.
— Я просто хочу понять, как работает давление изнутри.
— Дара. Не надо.
Котёл лопнул.
Предохранительный клапан улетел в потолок, вырванный давлением. Пар вырвался с коротким свистом. Демонстрационный котёл деформировался — не разлетелся, просто разогнулся пополам, давление пара разорвало его изнутри.
— Я просто хотела понять, как работает давление, — сказала тихо Дара, покраснев, как помидор.
— Теперь знаешь, — сказал Мирр, глядя на бывший котёл с выражением человека, который лишился учебного пособия, но получил неожиданно наглядную демонстрацию. — Маг света? — уточнил он.
— Да, — сказала Дара.
— Свет — это в том числе тепло, — сказал Мирр. — Вы нагрели содержимое быстрее, чем рассчитан предохранительный клапан. — Он довольно потер руки. — Запишите задание. На следующей неделе тема вашего доклада — «нештатное нарастание давления в закрытых системах».
Дара записала.
Стефани смотрела на деформированный котёл.
— Я же сказала «не надо», — сказала она.
— Зато я поняла, что хотела понять, — сказала Дара с достоинством.
— Ты уничтожила учебное пособие.
— Я обеспечила себе материал для следующего доклада.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты реально довольна возможностью написать доклад?
Дара немного смутилась.
— Знаешь, — сказала она наконец. — Я реально люблю делать доклады на разные темы. Я очень люблю открывать новое для себя.
— Мы так похожи, временами, — сказала Стефани, улыбнувшись подруге.
* * *
Обед прошёл тихо — они все четверо сидели, ели, разговаривали о котле и колбе и о том, что некоторые дни складываются особенным образом. Томас слушал рассказ о лопнувшем котле с тем выражением, с которым слушают что-то ожидаемое. Эрик написал что-то в записной книжке — вероятно, уравнение для нештатного нарастания давления.
Потом — травоведение, история, основы артефактики, где Стефани поставила очередную звёздочку в блокноте.
Мирна Олдт после травоведения догнала её в коридоре и протянула книгу — старую, в кожаном переплёте, с названием «Травы и металлы. Новые исследования».
— Это подарок от коменданта 2 шпиля, — просто сказала Мирна Олдт.
Стефани взяла книгу. Открыла на первой попавшейся странице — раздел про можжевеловый уголь при цементации стали.
— Спасибо, — сказала она. И улыбнулась — по-настоящему, не вежливо.
Мирна Олдт посмотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда улыбка дошла до них раньше, чем они успели подготовиться.
— Это тебе спасибо, деточка.
* * *
Вечером в кузнице было тихо и хорошо.
Дара сказала, что ей нужно посетить Нене, которая пошла на поправку, и попрощалась после занятий.
Стефани же убирала инструмент после дня — методично, каждый на своё место. Тигель вымыт, напильники по зернистости, молотки по размеру. Горн она не разжигала — просто наводила порядок.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала она.
Вошли Томас и Эрик. Томас нёс листы, исписанные плотно. Эрик нёс что-то, завёрнутое в ткань.
— Мы хотели показать, — сказал Томас.
— Что показать?
Эрик развернул ткань.
Это была модель — с локоть длиной, из дерева и проволоки, с явно много часов вложенным трудом. Четыре крыла — длинные, узкие, расположенные парами. Тело продолговатое, с площадкой сверху. И сзади, прикреплённый не самым надёжным образом, маленький медный котёл.
Стефани смотрела на модель.
— Это стрекоза, — сказала она.
— Да, — сказал Томас. — С паровым котлом. Сегодня же показывали паровой котел, его возможности, а Дара показала, как давление пара может производить большее усилие. Мы подумали — если направить это усилие правильным образом, через крылья...
— Кто подумал? — спросила Стефани.
Пауза.
— Я подумал, — признался Томас. — Эрик сказал, что это невозможно. Потом я объяснил принцип, что и как хочу сделать. Потом Эрик сказал, что это возможно при определённых условиях. Потом мы сделали модель.
Эрик смотрел на модель с тем выражением, которое у него бывало, когда он работал над чем-то интересным и только сейчас выныривал обратно в реальность.
— Крылья двигаются за счёт пара, — сказал он. — Вот здесь передаточный механизм — пар давит на поршень, поршень двигает рычаг, рычаг двигает крыло. Если синхронизировать четыре крыла правильно, должна получиться подъёмная сила.
Стефани взяла модель. Взвесила в руке.
— Эрик, — сказала она.
— Да?
— Ты знаешь законы физики?
— Конечно. — Его взгляд уставился на модель.
— Ты можешь рассчитать подъёмную силу четырёх крыльев при данной скорости.
— Могу, я уже посчитал — при частоте взмаха сорок раз в секунду и площади крыла...
— И ты не посчитал, сколько весит вся конструкция?
Пауза.
Эрик смотрел на модель.
Потом на котёл.
Потом снова на модель.
— Котёл, — сказал он медленно.
— Котёл и вода, — подтвердила Стефани. — Медный котёл с достаточного объёма для производства пара весит...
— Много, — сказал Эрик. — Намного больше, чем может поднять подъёмная сила при данных параметрах крыла.
— Да.
Долгая пауза.
Томас смотрел на Эрика.
Эрик смотрел на котёл.
— Это довольно базовая ошибка, — сказал он наконец.
— Это довольно человеческая ошибка, — сказала Стефани. — Когда интересно — считаешь то, что интересно. Не то, что скучно.
И засмеялась.
Не вежливо — по-настоящему, с тем смехом, который выходит, когда что-то одновременно умное и нелепое. Она смотрела на деревянную стрекозу с медным котлом и смеялась.
Томас сохранял серьёзность — что само по себе делало всё смешнее.
Эрик, улыбаясь смотрел на котёл.
— Если заменить медь на что-то более лёгкое, — сказал он медленно, — и увеличить давление пара...
— Эрик, — сказала Стефани.
— Да?
— Это хорошая идея. Просто не сегодня.
— Почему не сегодня?
— Потому что смеяться и думать одновременно сложно.
Эрик посмотрел на неё.
— Ты думаешь, это возможно? — спросил он. — Летательный аппарат. Без магии. На паровой тяге.
Стефани перестала смеяться.
Посмотрела на модель. На крылья, которые Эрик сделал так, что они действительно были похожи на стрекозиные — каждая секция под правильным углом к потоку воздуха.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но это интересный вопрос. Надо будет посмотреть на досуге, что у нас есть.
Эрик открыл записную книжку.
* * *
Ночью её разбудил стук.
Негромкий, частый — магическая почта, которая принесла три конверта в почтовый ящик у двери.
Она зажгла лампу.
Первый конверт — мамин почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном.
Второй — папин. Крупный, чуть торопливый, с буквами, которые иногда выбегали за линию.
Третий — незнакомый почерк. Бумага плотнее. Печать — родовая, Лютенберг, но не та, которую ставила мама на обычных письмах.
Стефани начала с маминого.
* * *
«Дорогая Стефания,
Твоё письмо я читала дважды. Первый раз — сразу, стоя у окна, потому что не могла ждать, пока сяду. Второй раз — вечером, вслух, потому что папа хотел слышать каждое слово, а читать сам отказался, сославшись на «дела в кузнице». Никаких дел у него не было.
Флигель звучит именно так, как я представляла. Горн — это правильно. Ты и горн — это правильно, как солнце и утро.
Про Мирну Олдт я рада. Человек, который принял извинение в виде амулета с зверобоем и позвал пить чай — это хороший человек. Береги таких людей, они редкость.
Про Дару, Томаса и Эрика — я читала и думала, что мир иногда знает, кого поставить рядом в нужный момент. Дара напоминает мне твою тётю Марину в молодости — та тоже говорила без остановки и при этом видела людей насквозь. Томас звучит как человек, которому можно доверять. Эрик — как человек, который будет записывать тебя в свои наблюдения ещё долгие годы, и это хорошо.
Про зачарование и каналы — я не буду говорить, что всё будет хорошо. Ты не любишь, когда тебе так говорят, и ты права, что не любишь. Скажу другое: я знаю твои руки. Я видела, как они работают в кузнице с одинадцти лет. Эти руки найдут способ проложить себе дорогу.
Про Касселя — папа напишет сам. Я только скажу: будь осторожна. Не потому, что боюсь за тебя — потому что осторожность — это инструмент, а не слабость.
Пиши чаще.
Люблю тебя, малышка.
Мама»
* * *
— Я не малышка! — сказала в воздух Стефани, сложив письмо и густо покраснев.
Взяла папино.
* * *
«Стефани!
Твоя мама прочитала мне письмо вслух и сказала, что я могу написать тебе про апперкот. Я не понимаю, зачем ей нужно было давать разрешение — я бы написал и так.
Итак.
Апперкот в первый день академии — хорошо. Я говорил: только правый, левый слишком резкий. Ты ударила левым. Это неправильно с точки зрения техники, и я горжусь тобой одновременно, потому что неправильно — это про технику, а про всё остальное — правильно.
Сообщил мастеру Грюнвальду, что ты починила чугунный каток. Грюнвальд говорит, что знал, что ты справишься. Он, кстати, нашёл тайник с твоими семнадцатью медальонами и повесил все в кузнице. Он нашёл их сам. Говорит, что они держат правильный дух в мастерской.
Про зачарование и пустые каналы. Я хочу сказать тебе то, что не сказал перед отъездом — думал, рано. Теперь думаю, что ты готова слышать.
Когда тебе было три года, я показал тебе горн. Ты потянулась к огню — не потому, что не понимала, что горячо. Ты потянулась, потому что что-то в огне тебя узнало. Я это видел. Маг огня чувствует, когда рядом другой маг — не обязательно той же стихии, просто маг. Ты была магом в три года. Я знал.
Но не пошёл тогда к мастеру артефактов. Это была моя ошибка, и я с ней буду жить.
Но я также знаю вот что: металл, который долго ждёт в заготовке, имеет другую структуру, чем металл, который проковали сразу. Иногда — лучшую. Не всегда. Но иногда.
Посмотрим, что выйдет из твоей заготовки.
Люблю тебя.
Папа.
P.S. Про Касселя — читай третий листок. Это важно».
* * *
Стефани сложила папино письмо.
Посмотрела на третий конверт.
Взяла его. Открыла.
Почерк был незнакомым — аккуратным, безличным, как пишут люди, привыкшие составлять официальные документы. Но в конце стояла подпись, которую она узнала — потому что это имя слышала с детства, в коротких упоминаниях, которые взрослые делают о людях, которые существуют, но далеко.
Альрик Лютенберг.
Дедушка.
Которого она никогда не видела.
* * *
«Стефания, внучка.
Я слышал о тебе всё, что рассказывала твоя мать. Этого достаточно, чтобы понять — ты человек, который умеет смотреть прямо. Поэтому пишу прямо.
Ты упомянула Касселя в письме к родителям. Они правильно сделали, что переслали мне эту часть. Есть вещи, которые ты должна знать.
Дом Кассель — бывший герцогский дом. Триста лет назад они были равны дому Лютенберг по положению и ресурсам. Сто пятьдесят лет назад между нашими домами произошёл конфликт — достаточно серьёзный, чтобы называться враждой, недостаточно открытый, чтобы называться войной. Подробности — когда увидимся на каникулах. Результат: дом Кассель потерял герцогский титул. Дом Лютенберг — трёх человек.
С тех пор Кассели не представляют прямой угрозы. Они графы и советники, не более. У них нет ресурсов для открытого противостояния.
Но у них есть память.
Такие дома не забывают. Они ждут. Они не нападают в открытую — они действуют тихо, в нужный момент, когда никто не ожидает. Один неверный шаг. Одна прикрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.
Я не говорю тебе бояться. Боюсь, это не в твоей природе — по тому, что рассказывала мама. Я говорю: знай.
Будь осторожна.
Не давай повода.
Если что-то случится — пиши немедленно. Не родителям. Мне.
Альрик Лютенберг, твой дедушка».
* * *
Стефания сидела с тремя письмами в руках.
За окном была глубокая ночь.
Она смотрела на последнюю строчку третьего письма.
«Не родителям. Мне.»
Дедушка, которого она никогда не видела. Который написал ей первым — не через маму, не через папу. Сам. Потому что счёл нужным.
«Один неверный шаг. Одна неприкрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.»
Площадка второго шпиля. Все были заняты своими делами. Толчок в спину — резкий, направленный, невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было.
Она встала.
Прошла в мастерскую, зажгла лампу, открыла блокнот.
Написала:
«Кассели — бывший герцогский дом. Вражда с Лютенбергами — сто пятьдесят лет. Потери с обеих сторон. Статус со стороны Касселей, люди со стороны Лютенбергов. Действуют тихо. В нужный момент. Когда никто не ожидает».
Потом ниже:
«Толчок на шпиле — магический. Никого рядом. Направленный. Дориан Кассель — маг воды. Давление воды в воздухе при достаточной концентрации — возможно? Спросить у профессоров».
Потом:
«Нет доказательств. Пока».
Подчеркнула «пока».
Закрыла блокнот.
Убрала письма в ящик стола — все три. Папино поверх маминого, дедушкино отдельно, лицом вниз.
Потом погасила лампу и легла спать.
За окном академия спала.
В библиотечном корпусе в эту ночь тоже было темно.
Она лежала и смотрела в потолок.
На карту неизвестного острова.
«Когда-нибудь, я ее точно нарисую, — подумала она. — Потом».
Сон пришёл нескоро, но пришёл.
Мне Ютуб в один момент стал почему-то предлагать видео исключительно на греческом. Не знаю, почему. Но среди каких-то репортажей и просто разговорных видосов было это выступление. Штош, я изначально кликнула только из-за превью, но моментально влюбилась.
У вокалистки ещё голос такой кайфовый, с хрипотцой. И другие песни у них тоже классные, зацените.
Глава 6. Где лучше спать?
Эта история началась с того, что на меня упала толстенная книга «Энциклопедия динозавров». Правда, только хвост зацепило, но и это не очень приятно, правда? И я стал думать, где же лучше улечься спать? Чтобы и тепло было, и не падало ничего сверху. Думал-думал, но ничего так и не решил. Пошел на улицу, в полисадничек ─ с друзьями посоветоваться.
Друзья мои — кошки и собаки. Да, и собаки. Не все же собаки не любят кошек. Мы тут, у нас во дворе, все дружные.
На улице было жарко. Всех разморило. Черный, как смоль, кот Маркиз гордо восседал под кустом сирени. Остальные развалились в травке кто где.
─ Что такой невесёлый, Жорик? ─ спросил меня сосед со второго этажа, полосатый и горластый кот Тишка.
─ Не знаю, где спать лучше, чтоб уютно и не опасно было. Скоро ночь. Как быть?
─ А я ночью гуляю! ─ мяукнул Тишка, ─ А сплю днём!
─ Не важно, КОГДА спишь. Важно ГДЕ, ─ я вздохнул.
Все согласились. И задумались.
─ Спать лучше у холодильника, ─ посоветовал прожорливый кот Франц. Его так прозвали за любовь к сарделькам и за богатую шубу — серую, с серебром. ─ Всегда сыт, да и не жарко летом.
─ Нет, там наступить могут, ─ я посмотрел на свой хвост, ─ на хвост, например, или на лапы.
─ Тогда в постели у хозяев! ─ опять вскочил Тишка, ─ Мягко, и тяжёлые предметы не летают.
─ Так тебя ведь гоняют с кровати, ─ возмущённо вскинулся Маркиз. ─ Зачем ты такое советуешь?
─ Может, не всех гоняют! Может, кому-нибудь и разрешат спать в хозяйской постели… ─ вздохнул бедный Тишка.
─ Спать надо под батареей, ─ решил Барсик ─ рыжий котенок из соседней двухэтажки. ─ Летом прохладно, зимой тепло, никто под батареей не ходит, и ничего сверху не падает.
─ Пыльно! ─ фыркнул Маркиз, ─ Лучше в корзине с матрасиком. Матрасик часто чистят и пыль выбивают.
─ Ага, а когда дети играют, мяч почему-то всегда в голову попадает. Лучше спать на шкафу, ─ посоветовал опытный кот Васька. Васька был благородного происхождения неизвестной породы, ─ Тогда дети уже точно не тронут. Я точно знаю ─ у хозяев их трое.
─ Я не залезу, ─ пискнул крошечный котенок Хвостик, ─ я ещё маленький.
Все примолкли. Тут в траве зашуршало, и к кусту сирени вышел старый, мудрый Кот ─ так его звали все. Он жил сам по себе, и энциклопедии на него не падали.
─ Глупые вы котята, ─ вздохнул Кот, ─ спать лучше всего ДОМА, у каждого должен быть ДОМ! ─ и Кот, блаженно зажмурившись, растянулся под кустом сирени в нашем палисаднике ─ это был ЕГО ДОМ.
Марсоход Curiosity продолжает приносить результаты, которые напрямую связаны с вопросом о возможной жизни на Марсе. После нескольких лет лабораторного анализа ученые сообщили о находке самого богатого по разнообразию органических молекул образца за всю миссию. Из 21 обнаруженного углеродсодержащего соединения семь были выявлены на Марсе впервые.
Речь идет об образце породы под названием «Мэри Эннинг 3», добытом в 2020 году в районе горы Шарп. Миллиарды лет назад эта область была покрыта озерами и ручьями. В прошлом этот оазис неоднократно появлялся и пересыхал, что способствовало накоплению глинистых минералов. Именно такие минералы способны эффективно сохранять органические вещества даже в условиях длительного воздействия радиации. Без подобной защиты эти молекулы не смогли бы пережить миллиарды лет на поверхности Марса.
Основную роль в исследовании сыграла минилаборатория SAM (Sample Analysis at Mars), установленная на борту марсохода. Бур на конце роботизированной руки измельчает выбранный образец породы в порошок и передает его в лабораторию. Там материал нагревается в печи, в результате чего выделяются газы, которые затем анализируются приборами для определения химического состава породы.
Для анализа образца «Мэри Эннинг 3» также применялась так называемая влажная химия. В этом режиме образец обрабатывается специальным растворителем - гидроксидом тетраметиламмония. Он способен расщеплять крупные органические молекулы на более мелкие, что облегчает их обнаружение. Это был первый случай использования такого метода для анализа марсианского вещества.
Чтобы проверить корректность метода, ученые провели аналогичные эксперименты на Земле с Мурчисонским метеоритом. Это один из наиболее изученных метеоритов возрастом более 4 миллиардов лет. Эксперименты показали, что при обработке образца образуются те же молекулы, что и в марсианской породе, включая бензотиофен. Это указывает на то, что обнаруженные на Марсе соединения могут быть продуктами распада более сложных органических структур.
Среди наиболее интересных находок выделяются азотистые гетероциклы. Это кольцевые структуры из атомов углерода с включением атома азота. Такие соединения считаются возможными предшественниками РНК и ДНК - молекул, играющих ключевую роль в передаче генетической информации. Ранее ни на Марсе, ни в марсианских метеоритах подобных соединений не обнаруживали. Еще одной важной находкой стал бензотиофен - соединение углерода и серы, которое часто встречается в метеоритах и рассматривается как часть добиотической химии.
Эти результаты дополняют более ранние открытия, включая обнаружение длинноцепочечных углеводородов, таких как декан, ундецан и додекан. В совокупности они свидетельствуют о существовании на Марсе достаточно сложной органической химии, которая могла служить основой для более сложных процессов.
При этом сами по себе обнаруженные соединения не являются доказательством существования жизни. Они могли образоваться как в результате биологических процессов, так и в ходе геохимических реакций. Однако их наличие подтверждает, что древний Марс обладал условиями, потенциально пригодными для возникновения жизни. Кроме того, эти результаты показывают, что органические молекулы способны сохраняться в марсианских породах значительно дольше, чем предполагалось ранее.
Утром ничего не предвещало: накануне с мужем обсуждали поездку в ветеринарку сугубо сообщениями, чтоб кошка не прознала.
Ириска бодро, часиков в 6 утра, села жопью на ноутбук, но я подготовилась - звук был отключен. Правда я забыла, что кошку перед сдачей крови кормить нельзя, и кто-то успел схомячить сухой корм немножко.
Пока пили кофе - котька крутилась рядом, а потом кое-кто совершил ошибку и вслух сказал: «а где переноска?». Кошка телепортировалась в другое измерение мгновенно. Еще фразу не договорили.
Выколупали кошку, погрузили в переноску, накрыли пледом как попугайчика и загрузили в машину. До ветклиники 8 минут в пути. Ехали молча.
В ветклинике тоже молчали. Открыли переноску молча. Ириска только хвост распушила.
Держали кошку по традиции втроем. Мне досталась верхняя часть кошки, запеленутая в одеяло. Только рука доктора потянулась к иголке - начался концерт. Сначала были песни неизвестных малых народов. Когда в кошку воткнули иглу песни перешли в формат фильма ужасов. 3 кило кошки активно намекали, что шкуру она продаст очень дорого и в жертву примет всех нас троих, администратора, и еще несколько душ, что в стационаре отлеживаются.
Ветеринар в какой-то момент дрогнула: сложно брать анализы, когда тебе в ухо орет демон из ада. А потом Ириска вывернулась ужом и сквозь одеяло сделала коронный кусь: прямо в основание моего большого пальца. Еще и лапкой с иглой в этот момент умудрилась сделать «эть».
В общем, кошка орет, я ору, все в кошачьей крови, врач с помощником в легком шоке, кошачьи зубы торчат из одеяла и намекают, что список жертв будет только увеличиваться. И это я еще вчера кошке сделала маникюр и царапаться выходило как-то неудачно. Так бы из нас сделала себе шнурки наверно. Или шарфики.
В общем кровь взяли, и даже с первого раза. Замотали лапу со второго. Потому что самое безопасное место в ветклинике на плече у хозяйки. Когтями только покрепче надо держаться, чтоб не сняли. Чисто пиратский попугай в шторм.
Упаковали кошку в плед и переноску. По пути в машине из переноски торчали лапы и когти, утробный вой намекал, что кошечка все запомнила, составила список и мстя будет страшной. Уже возле дома Ириска осознала, что лапа забинтована, это неудобно, и вообще сейчас я вам устрою за все нервы Кошечкины. Но мы уже доехали.
Итого:
врачи 1 (анализ взяли),
кошка 1 (прокусила мне руку),
я -1 (я уже забыла, как больно кусаются котики, и кофта в крови на плече - не знаю чья, не спрашивайте)
Ну и все от души поорали.
Кошечка заела стресс вкусным влажным кормом, и спит сладко, всех простила, видимо решила наказала меня достаточно), а я временно лишилась возможности полноценно пользоваться левой рукой.
ХОрошечно!
то есть пока я по фестам бегаю они тут рисунки рисуют!
хе. т.е. человек был настолько не бедный, что на 100% своих денег уплаченных за оборудование ему было пох. сильно.