Дозировка витамина D определена неверно, и они не торопятся её исправлять

Дисклеймер: статья на медицинскую тему. Опирается на ролик доктора Эрика Берга и источники, добытые по его наводке.

На протяжении многих лет официальная рекомендация по приёму витамина D3 составляла всего 600 международных единиц в сутки. Врачи уверяли пациентов, что подобной дозировки вполне достаточно для поддержания здоровья костей, нормальной работы иммунной системы и общего самочувствия. Однако в 2014 году два независимых исследователя повторно проанализировали те же самые данные, на основе которых Институт медицины США устанавливал рекомендуемые нормы потребления, и обнаружили грубейшую системную ошибку — не опечатку, а именно ошибку в методологии расчёта. Исходная проблема заключалась в том, что при оценке потребности организма в витамине D учёные оперировали средними показателями по группам, а не индивидуальными данными, допуская, будто каждый человек реагирует на витамин одинаково. По аналогии — всё равно что усреднить результаты экзаменов по тридцати классам и объявить всех учеников успевающими, хотя половина из них провалила тест.

Речь идёт о статье Пола Вёгелерса и Джона Пола Экуару из Школы общественного здравоохранения Университета Альберты, опубликованной в рецензируемом журнале Nutrients под заголовком «A Statistical Error in the Estimation of the Recommended Dietary Allowance for Vitamin D». Авторы показали, что регрессионный анализ Института медицины содержал фундаментальную статистическую погрешность: 600 МЕ в сутки обеспечивают у 97,5 % людей уровень сывороточного 25(OH)D лишь выше 26,8 нмоль/л, тогда как целевым значением считалось 50 нмоль/л. Для достижения порога в 50 нмоль/л у подавляющего большинства населения, согласно пересчёту, необходимо 8 895 МЕ в сутки — то есть в четырнадцать с лишним раз больше действующей нормы. Ошибка имеет колоссальное практическое значение, поскольку рекомендации Института медицины напрямую определяют нормы питания для американских военных, школьных обедов, программы WIC и множества иных государственных инициатив как в США, так и в Канаде.

Уже в марте 2015 года группа под руководством известного специалиста по метаболизму кальция и витамина D Роберта Хини опубликовала в том же журнале ответное письмо, подтвердившее выводы канадских коллег. Проанализировав крупный массив индивидуальных наблюдений базы GrassrootsHealth, включавший 3 657 записей, Хини и соавторы получили значение около 7 000 МЕ в сутки из всех источников и призвали органы общественного здравоохранения пересмотреть рекомендуемую норму до соответствующего уровня. Важно подчеркнуть, что речь шла не о теоретических моделях, а о реальных клинических данных тысяч людей.

В 2017 году греческий эндокринолог Димитриос Пападимитриу обобщил накопленные доказательства в статье, которую он без обиняков озаглавил «The Big Vitamin D Mistake» и опубликовал в Journal of Preventive Medicine and Public Health. Помимо подтверждения цифры в 8 895 МЕ, Пападимитриу привёл результаты другого исследования, согласно которому для достижения уровня 75 нмоль/л требуется 6 201 МЕ в сутки, а для 100 нмоль/л — 9 122 МЕ. Крупнейший метаанализ работ, опубликованных с 1966 по 2013 год, на который он ссылается, показал, что уровни 25(OH)D ниже 75 нмоль/л ассоциированы с повышенной общей смертностью, — иными словами, порог в 50 нмоль/л, принятый Институтом медицины, может оказаться недостаточным даже в качестве минимального ориентира.

Пересчёт, выполненный в 2014 году, показал, что реальная суточная потребность составляет не 600, а около 8 895 международных единиц — разница более чем в четырнадцать раз. Результат подтвердили и другие независимые научные группы. Тем не менее официальные рекомендации по сей день остаются прежними. Более того, ответственные организации не просто проигнорировали пересмотренные цифры — они активно настаивают на сохранении старой нормы, защищая заведомо неверный показатель, несмотря на доказанную математическую ошибку.

Чтобы понять, почему исправление так и не состоялось, стоит присмотреться к самому Институту медицины, ныне переименованному в Национальную академию медицины. Формально организация считается золотым стандартом независимой медицинской экспертизы, однако по своей сути она является частной структурой, занимающейся фандрайзингом и принимающей средства не только от государства, но и от корпоративных доноров, включая крупнейших производителей продуктов питания, фармацевтических гигантов и даже семью Саклер, владевшую Purdue Pharma. По имеющимся сведениям, от производителей опиоидных препаратов было получено свыше 19 миллионов долларов — причём незадолго до публикации рекомендаций по обезболиванию, фактически поощрявших более широкое назначение опиоидов.

Книга Гэвина Беккера «Forbidden Facts» приводит красноречивые примеры работы Института медицины в иных областях. Так, при расследовании связи вакцин с аутизмом комитет заранее, ещё до начала изучения материалов, объявил, что не придёт к выводу о наличии причинно-следственной связи. Вердикт оказался предопределён. Схожая тактика применялась в истории с «Агентом Оранж»: токсичность гербицида была установлена правительством ещё в 1969 году, однако Институт медицины на протяжении десятилетий выдавал одно и то же заключение — «необходимы дополнительные исследования». Тем временем ветераны умирали, их семьи страдали, а правда оставалась погребённой под бюрократическими формулировками. Впоследствии адмирал, отдавший приказ о распылении и потерявший собственного сына от последствий отравления, дал показания о том, что правительство и промышленность намеренно скрывали или искажали доказательства, а Институт медицины играл в сокрытии ключевую роль. Аналогичная история разворачивалась с детской присыпкой Johnson & Johnson, содержавшей асбест: компания сама уведомила FDA о примеси, но на «изучение вопроса» ушло 44 года. Та же модель — затягивать рассмотрение до тех пор, пока проблема не потеряет остроту, пострадавшие не состарятся, а юридическая ответственность не растворится во времени — воспроизводится и в ситуации с витамином D.

Между тем роль витамина D в организме далеко не исчерпывается здоровьем скелета. Он участвует в иммунной регуляции, влияет на работу мышц, головного мозга и когнитивные функции — способность концентрироваться, запоминать, фокусировать внимание. Дефицит ведёт к депрессивным состояниям, нарушениям метаболизма, проблемам с контролем уровня сахара в крови и массой тела. Риск онкологических заболеваний при низком содержании витамина D в организме существенно возрастает. Воспалительные процессы, диабет, ожирение, жировая дистрофия печени, аутоиммунные болезни — все они связаны с недостаточным поступлением солнечного витамина.

Для выработки 600 единиц витамина D достаточно провести на солнце около трёх минут. Очевидно, что столь мизерная порция не способна удовлетворить потребности организма, особенно с учётом многочисленных факторов резистентности к витамину D, существующих у современного человека. Наш образ жизни кардинально изменился: люди проводят дни в помещениях, питаются рафинированной пищей с избытком сахара, а со всех сторон звучат предупреждения о вреде солнечного света. Неудивительно, что подавляющее большинство взрослых и немалая часть детей по всему миру испытывают дефицит витамина D.

Под действием солнечных лучей холестерин в коже преобразуется в витамин D, который поступает в кровоток в неактивной форме — именно её и определяют стандартные лабораторные тесты. Однако содержание витамина в крови ещё не отражает его концентрацию непосредственно в клетках. Официально достаточным признаётся уровень в 20 нанограммов на миллилитр, но возникает закономерный вопрос: достаточным для чего? Для предотвращения рахита — возможно, а для борьбы с хроническим воспалением или аутоиммунным заболеванием — едва ли. По мнению доктора Берга, оптимальный уровень составляет от 50 до 80 нанограммов на миллилитр, что позволяет рассчитывать на достаточное насыщение клеток.

Когда заходит речь о повышенных дозах, немедленно возникают опасения по поводу токсичности. Однако гипервитаминоз D3 — явление исключительно редкое: для возникновения токсического эффекта потребовалось бы принимать сотни тысяч единиц ежедневно на протяжении месяцев. Единственное реальное последствие передозировки — гиперкальциемия, избыток кальция в крови. При этом существуют простые и доступные способы минимизировать подобный риск: приём магния и витамина K2, достаточное потребление воды — порядка двух с половиной литров в день для профилактики камнеобразования в почках, а также периодический контроль уровня кальция в крови. Фокусируясь на маловероятной опасности передозировки, медицинское сообщество упускает из виду куда более масштабную угрозу — повсеместный дефицит, от которого страдает большая часть населения планеты.

Вопрос, стоящий перед нами, по сути, не в том, была ли допущена ошибка, а в том, существовал ли стимул её исправлять. Когда организации, формирующие нормы потребления, получают финансирование от Coca-Cola, Nestlé, PepsiCo и фармацевтических корпораций, на выходе появляется не наука, а компромиссный консенсус, удобный прежде всего спонсорам. Рекомендуемая суточная норма витамина D — не просто арифметическая оплошность; скорее, речь идёт о системном сбое, встроенном в структуру, которая не заинтересована в его устранении. А пока миллионы людей продолжают следовать устаревшим и заниженным рекомендациям, не подозревая, что их хронические проблемы со здоровьем могут быть напрямую связаны с банальной нехваткой солнечного витамина.

Инопланетное сознание может радикально отличаться от человеческого

Внеземная жизнь — если она существует — может не только выглядеть совершенно иначе, но и мыслить, и воспринимать реальность способами, принципиально непостижимыми для нас, бросающими вызов самому понятию "сознание".

Размышления об этой возможности часто выводят к панпсихизму — философской концепции, согласно которой сознание не "возникает" лишь тогда, когда мозг достигает определенного уровня сложности, а является фундаментальным свойством Вселенной, сопоставимым по статусу с такими физическими величинами, как масса или заряд.

Идея, уходящая корнями в античную философию, сегодня вновь привлекает внимание исследователей — во многом потому, что нейронауки по-прежнему не дают удовлетворительного ответа на вопрос о субъективном опыте. Отсюда и формулировка так называемой "трудной проблемы сознания": почему физические процессы в материи — все то, что происходит в мозге, — вообще порождают внутреннюю точку зрения, переживания и ощущение "Я".

Множество сценариев

Сам факт множества конкурирующих объяснений показывает, насколько неопределенной остается природа сознания.

Одна из версий предполагает, что сознание может "возникать" в любой достаточно сложной системе — биологической или небиологической, — даже если для человека его форма будет трудно узнаваемой или вовсе неуловимой.

Согласно другой точке зрения, сознание действительно может быть следствием усложнения мозга — но у людей и у гипотетических разумных инопланетян оно способно различаться настолько радикально, что, даже глядя в одну и ту же сторону, мы будем видеть разные картины. Наши способы интерпретации реальности могут оказаться столь несопоставимыми, что какое-либо взаимопонимание станет попросту невозможным.

Третья гипотеза допускает, что внеземной разум может иметь искусственное происхождение: он мог появиться благодаря прогрессивным предшественникам, которые не просто приняли роль моста между биологической и синтетической жизнью, но и сыграли ее блестяще. Тогда искусственное сознание могло бы принимать формы, совершенно не похожие на живые организмы: от независимых друг от друга единиц до распределенных "нетвердых" структур — своего рода модернизированной нервной системы планетарного масштаба. И в этом случае одним из немногих инструментов для контакта могла бы остаться математика — универсальный язык самой Вселенной.

Иногда в этот ряд добавляют и более спекулятивные идеи — телепатию и другие "пси"-феномены. В рамках стандартного физикализма сознание рассматривают как продукт физических процессов в мозге, поэтому любые "необычные" способы обмена информацией, не сводимые к известным каналам и механизмам, встречают максимальный скепсис. Панпсихизм же — по крайней мере на уровне допущения — оставляет таким сценариям больше теоретического пространства, хотя это само по себе не делает их истинными и не заменяет эмпирических доказательств. Но если во Вселенной действительно возможны формы разума, взаимодействующие через нечто вроде "телепатии", то контакт с ними для нас, вероятно, окажется принципиально недостижимым.

Скептическая позиция

Более осторожный подход предполагает, что сознание, вероятно, появилось не потому, что оно "вшито" в ткань реальности, а потому, что повышало шансы на выживание и улучшало принятие решений.

С этой точки зрения, для возникновения интеллекта, способного к устойчивой коммуникации, все равно потребуется организованный механизм обработки информации — мозг или его функциональный аналог. И даже если во Вселенной существует огромное число носителей сознания, обнаружить мы сможем лишь тех, кто оставляет считываемые для нас следы: строит радиотелескопы, создает техносигнатуры вроде радиопередач или возводит крупномасштабные структуры наподобие сферы Дайсона.

В конечном счете ключевым может оказаться не вопрос "одни ли мы во Вселенной", а то, располагаем ли мы концептуальными и технологическими средствами, чтобы распознавать и понимать формы сознания, радикально отличные от человеческого опыта. Представьте такой сценарий: мы годами получаем сигналы от внеземной цивилизации — но либо не умеем распознать в них "разумность", либо предпочитаем считать их "природным явлением", потому что так проще и спокойнее.

Откуда на Марсе кислород?

Когда инструменты марсохода NASA Curiosity, находящегося на Красной планете с 6 августа 2012 года, зафиксировали в разреженной атмосфере присутствие молекулярного кислорода (O2), это стало неожиданностью.

Сегодня известно, что на кислород приходится всего около 0,13–0,16% от объема марсианской атмосферы, состоящей на 95% из углекислого газа (CO2). Это ничтожно мало по земным меркам, но факт его присутствия заслуживает особого внимания.

Итак, откуда на холодной и сухой планете, где нет ни растений, ни водорослей, ни каких-либо других организмов*, способных к фотосинтезу, взялся O2, запасы которого пополняются?

*По сей день никаких убедительных доказательств существования жизни на Марсе нет. Поэтому исходим из этого факта.

Фотохимия атмосферы

Исследования показывают, что основным источником кислорода на Марсе являются фотохимические процессы, протекающие в верхних слоях атмосферы. Под действием ультрафиолетового излучения Солнца молекулы CO2 и небольшого количества водяного пара (H2O) распадаются, высвобождая атомы кислорода. Часть этих атомов ненадолго объединяется в молекулы O2, которые после череды фотохимических реакций снова оказываются связанными в составе CO2.

Данная модель прекрасно объясняет присутствие кислорода в марсианской атмосфере. На этом можно было бы и закончить статью, но...

Загадочные сезонные колебания

В 2019 году Curiosity, продолжая свою работу в кратере Гейла, обнаружил, что колебания уровня кислорода в атмосфере демонстрируют более сильную сезонную зависимость, чем предсказывает фотохимическая модель. Так, в весенне-летний период уровень O2 возрастает почти на 30%, а осенью и зимой возвращается к исходным значениям.

В попытках объяснить эту аномалию ученые выдвинули две гипотезы:

Роль марсианского грунта

Марсианский реголит насыщен перхлоратами — солями, содержащими кислород в связанном виде. Лабораторные эксперименты вкупе с моделированием показывают, что под воздействием радиации такие соединения могут разлагаться, высвобождая реакционноспособные кислородсодержащие продукты, включая молекулярный кислород.

Пока доподлинно неизвестно, может ли этот механизм полностью объяснить наблюдаемую сезонность, но на роль потенциального источника "дополнительного" кислорода он определенно подходит.

Подповерхностная вода и радиолиз

Вторая гипотеза связана с залежами подповерхностного льда и возможным наличием карманов с рассолами — локальных скоплений воды с очень высокой концентрацией растворенных солей, что позволяет ей оставаться жидкой даже при очень низких температурах.

Учитывая, что Марс лишен надежной магнитосферы и плотной атмосферы, поверхности достигает большое количество космической радиации, которая, проникая в грунт, способна расщеплять молекулы воды — процесс, известный как радиолиз. В результате образуются кислородсодержащие соединения, способные вносить вклад в наблюдаемую сезонную изменчивость кислорода в атмосфере Марса.

Однако прямых доказательств того, что именно этот процесс заметно влияет на сезонное содержание O2 в атмосфере Марса, пока нет.

Может быть, это жизнь?

Несмотря на то, что традиционно кислород считается одним из лучших биомаркеров, на Марсе его концентрации крайне малы, чтобы приписывать ему биологическое происхождение. То, что было зафиксировано, без проблем укладывается в "абиогенные рамки" — фотохимия, поверхностная и радиационная химия.

Поэтому интерес ученых вызывает не сам факт присутствия O2, а его необычное поведение. Понимание этого механизма позволит лучше понять химические процессы, происходящие на Красной планете сегодня. Следовательно, это поможет уточнить оценки того, насколько Марс вообще мог быть пригоден для жизни в прошлом.

В конце концов, поиски возможных следов марсианской жизни должны начинаться с понимания того, располагала ли когда-нибудь планета-соседка условиями, подходящими для ее зарождения. И пока однозначного ответа нет.

История мифической планеты Вулкан

В XIX веке астрономы столкнулись с проблемой, которая выглядела как мелкая погрешность, но вела к далеко идущим выводам. Наблюдения показывали, что орбита Меркурия медленно поворачивается в пространстве: точка перигелия смещается примерно на 574 угловые секунды за столетие. Однако ньютоновская (классическая) механика предсказывала смещение на 531 угловую секунду, связанное с гравитационным влиянием других планет Солнечной системы.

Оставшийся "хвостик" в 43 угловые секунды за столетие некоторые ученые того времени связали с еще одним источником тяготения, который пока никому не удавалось наблюдать напрямую. Так родилась гипотеза о планете Вулкан — невидимом теле между Солнцем и Меркурием. Объяснение звучало довольно убедительно: планета небольшая, наблюдать ее трудно из-за яркости Солнца, но когда появятся новые телескопы и более чувствительные инструменты, существование Вулкана непременно будет подтверждено.

Впрочем, далеко не все пытливые умы человечества разделяли эту концепцию. Появилась более смелая мысль: возможно, проблема не в "скрытой планете", а в том, что наша теория гравитации в ее классическом виде может быть неполной.

Ответ был найден уже в XX веке. Общая теория относительности Альберта Эйнштейна дала естественное объяснение аномалии: возле массивного тела (Солнца) пространство-время искривляется, и орбита планеты (Меркурия) прецессирует сильнее, чем предсказывает ньютоновская модель. Те "лишние" 43 угловые секунды за столетие оказались не доказательством существования еще одной планеты, а прямым эффектом релятивистской гравитации, в рамках которой гравитация рассматривается не как сила, а как результат кривизны пространства-времени, вызванной массой-энергией.

Что между Солнцем и Меркурием на самом деле

Планеты Вулкан не существует, но это не значит, что пространство между Солнцем и Меркурием должно быть абсолютно стерильным. Теоретически внутри орбиты Меркурия есть область динамической устойчивости, где могли бы существовать "вулканоиды" — небольшие астероиды, вращающиеся на относительно безопасном расстоянии от светила.

Их искали в данных космических аппаратов и специализированных солнечных обсерваторий, но ничего массивного не нашли. Современная астрономия исключает существование вулканоидов диаметром более шести километров, поэтому если между Меркурием и Солнцем что-то и вращается, то это очень малые небесные тела, которые просто теряются в солнечной засветке.

История Вулкана — важное напоминание: если наблюдения не сходятся с расчетами, не нужно торопиться с радикальными объяснениями. Иногда это говорит о том, что теория, находящаяся у нас на вооружении, описывает реальность не полностью и требует пересмотра.

Яркий пример — наблюдения космического телескопа NASA "Джеймс Уэбб", который обнаружил "невозможные" зрелые галактики в ранней Вселенной. Это не доказательство того, что Большого взрыва не было, но серьезный аргумент в пользу того, что наше понимание зарождения и эволюции галактик нуждается в уточнении.

Эволюция помидоров провернула колесо Сансары

Уррряяя, я нашёл способ вставлять ссылки на источники, пока не работает функционал маркированного списка литературы!

На молодых вулканических островах Галапагосского архипелага дикие томаты воскрешают химическую защиту, которую утратили миллионы лет назад. Статья в Nature Communications от 18 июня 2025 года — работа учёных из Калифорнийского университета в Риверсайде и Института Вейцмана — ставит под вопрос один из ключевых принципов эволюционной биологии: закон Долло.

Бельгийский палеонтолог Луи Долло сформулировал принцип необратимости в 1893 году: организм никогда не возвращается к прежнему состоянию, даже оказавшись в условиях, идентичных прежним. Однажды утраченный сложный признак не появляется заново в исходной форме. Ричард Докинз объяснял логику закона так: вероятность дважды пройти один и тот же эволюционный путь ничтожно мала. Птицы утратили зубы, змеи — конечности, китообразные — задние ноги; дельфины, вернувшись в океан, дышат воздухом и двигают хвостом совсем не так, как рыбы.

Молекулярный биохимик Адам Йожвяк и его коллеги обратили внимание на два вида диких галапагосских томатов — Solanum cheesmaniae и Solanum galapagense. Все паслёновые — томаты, картофель, баклажаны, перцы — вырабатывают алкалоиды, горькие соединения против насекомых, грибков и травоядных. Учёные проанализировали 56 образцов с разных островов и обнаружили неожиданную картину: на восточных, более древних островах томаты производили те же алкалоиды, что и культурные сорта, а на молодых западных — Изабеле и Фернандине — растения переключились на другую химию. Молекулярный профиль западных алкалоидов оказался ближе к баклажану, далёкому родственнику по семейству; таких соединений у томатов не встречали миллионы лет.

Ключ — в стереохимии, пространственном расположении атомов. Два соединения с одинаковым составом работают по-разному, если их трёхмерные конфигурации не совпадают. Учёные выявили фермент GAME8, который в норме присоединяет химическую группу строго определённой формы. Четыре аминокислотные замены в GAME8 у томатов западных островов перевернули конфигурацию обратно к предковому варианту. Проверка прошла на табаке: ген с мутациями ввели в растения, и те начали синтезировать древний алкалоид.

Почему переключение произошло именно на западе архипелага? Фернандина и Изабела — самые молодые острова с бедной вулканической почвой, скудной растительностью и жёстким климатом. «Возможно, предковая молекула обеспечивает лучшую защиту в суровых западных условиях», — полагает Йожвяк. Хотя Галапагосы славятся нехваткой хищников для животных, на растения привилегия не распространяется: насекомые и грибки атакуют по-прежнему. Изменение охватило целые популяции, а не единичные экземпляры — свидетельство мощного давления отбора.

Термин «обратная эволюция» вызывает споры среди биологов. Профессор Эрик Хааг из Мэрилендского университета замечает: «У эволюции нет предопределённой цели, поэтому говорить о "вперёд" и "назад" проблематично. Изменение — и есть изменение». Вместе с тем он признаёт: работа бросает вызов закону Долло, поскольку конкретные аминокислотные замены у галапагосского вида совпадают с теми, что характерны для гораздо более далёких предков. Сам Йожвяк формулирует аккуратно: хотя «де-эволюция» звучит эффектно, перед нами эволюция, повернувшая вспять.

Принцип Долло оспаривали и раньше. Зубы на нижней челюсти, которые предки лягушек утратили более 200 миллионов лет назад, заново выросли у сумчатой лягушки Гюнтера — единственного вида с настоящими зубами на обеих челюстях. У палочников, по ряду филогенетических реконструкций, крылья развились заново после длительного бескрылого периода, хотя масштаб и механизм реверсии остаются предметом дискуссий. Современная биология трактует необратимость не как абсолютный закон, а как статистический принцип: повторное обретение сложного признака крайне маловероятно, но теоретически возможно; шансы падают с ростом сложности и давности утраты.

За фундаментальной наукой стоят и практические перспективы. «Четыре аминокислотные замены в ферменте GAME8 переключают стереохимию — настолько точной может быть манипуляция признаками, — говорит Йожвяк. — Теоретически генное редактирование CRISPR позволит вводить конкретные мутации и менять химические профили растений». Управление алкалоидами открывает путь к более устойчивым культурам, новым средствам защиты, а возможно, и лекарствам. Но главное — галапагосские томаты показали, что при достаточном давлении среды природа способна достать из генетического прошлого инструменты, которые считались потерянными навсегда.

Собственно, основные источники указаны в посте, плюс катализатором к написанию стал этот шортс.

Сакура, которая побывала в космосе

На снимке — цветение сакуры под звездным небом Японии, запечатленное в 2015 году. История дерева, часть которого видна на переднем плане, отличается от обычного жизненного цикла его "сородичей".

В 2008 году семя будущего дерева отправили на Международную космическую станцию (МКС). Там оно провело около восьми месяцев — в условиях микрогравитации и при повышенном по сравнению с Землей уровне радиации.

По возвращении на Землю семя посадили, и спустя годы из него выросло внешне вполне обычное дерево. Никаких светящихся листьев, обжигающей коры или специфического "космического" облика. И именно это представляет научный интерес.

Подобные эксперименты проводят не ради красивых историй. Растения — удобная модель для изучения того, как живые организмы реагируют на экстремальный стресс. Космос — суровая среда, и даже нахождение на борту МКС не сводит к нулю негативное воздействие факторов, способных влиять на деление клеток, работу генов и развитие тканей.

Даже если внешне растение не отличается от тех, что никогда не покидали планету, изменения могут скрываться глубже — в скорости роста, структуре клеток или регуляции генов. Сравнивая "космические" растения с обычными, ученые получают данные о том, насколько в принципе жизнь устойчива к выходу за пределы Земли. Сакура, ставшая центральной фигурой снимка, показала, что пребывание семени в космосе в течение довольно длительного времени не оказало заметного влияния на последующее развитие растения.

Такие эксперименты важны и с практической точки зрения. Если человечество когда-нибудь построит научные базы на Марсе, то продукты питания придется выращивать на месте. Не секрет, что условия на Красной планете сильно отличаются от земных. Гравитация там ниже, уровень радиации значительно выше, продолжительность суток и сезонные циклы иные. Все это будет оказывать непредсказуемое влияние на рост растений, обмен веществ и работу клеток. Поэтому любые эксперименты, которые показывают, как живые организмы реагируют на непривычную среду, имеют практическую ценность.

История этой сакуры, побывавшей в космосе, — это небольшой, но важный шаг в понимании того, сможет ли однажды земная жизнь укорениться за пределами нашей планеты.

Впервые с 1936 года был изобретён новый компас

Автор видео — инструктор по навигации — утверждает, что изобрёл новый тип компаса. Разработку он публикует в открытом доступе, чтобы ни один производитель не смог запатентовать идею и монополизировать её. Никакой новой физики за изобретением нет: все принципы, на которых оно построено, известны столетиями. Новизна — исключительно в геометрии.

Внешне изобретение — простое металлическое кольцо. Однако с его помощью можно собрать планшетный компас, где колебания стрелки гасятся за счёт электромагнитной индукции, а не жидкости. Раз жидкости нет — не будет и пузырьков воздуха, неизбежных в жидкостных приборах при перепадах температуры и высоты.

В любом полевом компасе стоит маленький магнит. Под действием магнитного поля Земли он разворачивается и встаёт вдоль линии север–юг. Жидкость в капсуле гасит колебания и ускоряет стабилизацию. Форма магнита бывает разной: круглой — как в военном компасе Cammenga 3H — или игольчатой. Но у всех полевых компасов два коренных недостатка. Первый: магнит в приборе крайне слаб, а магнитное поле Земли и само по себе еле уловимо, поэтому сила взаимодействия ничтожна — доли ньютона. Второй: стрелка не встаёт на место сразу, а раскачивается, проскакивает положение равновесия и лишь постепенно замирает.

С первым недостатком бороться почти невозможно — магнитное поле планеты не усилить. Некоторые производители ставят более мощные магниты: так, в компасе Silva Expedition Neo стрелка содержит неодимовый магнит, — но и он не устраняет раскачку полностью.

Со временем сложилось два основных подхода к ускорению стабилизации. Первый — жидкостное демпфирование. Стрелку помещают в герметичную капсулу с жидкостью, а капсулу крепят к прозрачной акриловой пластине. При отклонении стрелки жидкость оказывает сдвиговое сопротивление, и магнит успокаивается гораздо быстрее, чем на воздухе. Второй — индукционное демпфирование. Когда намагниченная стрелка движется над токопроводящей — обычно медной — пластиной, в металле наводятся вихревые токи (токи Фуко). Впервые подобные токи обнаружил Д. Ф. Араго в 1824 году: медный диск, расположенный на оси под вращающейся магнитной стрелкой, приходил во вращение за счёт наведённых в нём вихревых токов. Подробно исследовал явление Жан Фуко, чьим именем впоследствии назвали вихревые токи; в 1855 году он обнаружил, что медный диск, вращающийся между полюсами магнита, нагревается от наведённых в нём токов. Применительно к компасу вихревые токи создают в пластине магнитное поле, направленное против хода стрелки. Проводники, движущиеся в сильном магнитном поле, испытывают торможение за счёт взаимодействия токов Фуко с внешним полем; на том же принципе построено демпфирование подвижных частей гальванометров, сейсмографов и других приборов — без механического трения. Стрелка, по сути, притормаживает сама себя — бесконтактно, одной физикой. Индукционное демпфирование встречается прежде всего в военных компасах — Cammenga 3H, призматическом Francis Barker, — а также в геологическом компасе Brunton 9077.

У каждого подхода свои сильные и слабые стороны. Жидкостные компасы позволяют читать карту сквозь прозрачную шкалу — удобно при прокладке маршрута. Зато со временем в капсуле появляются пузырьки. В индукционных приборах пузырьков быть не может — жидкости нет, — но и карту сквозь металлическую шкалу не разглядеть. Для точного определения азимута по карте нужен транспортир, а его большинство людей с собой не носит.

Некоторые фирмы пытались совместить достоинства обеих систем. В 1960-х годах Silva выпустила модель Type 5 с индукционным демпфированием на прозрачной плате. Из более современных образцов — Cammenga Destinate с тритиевой подсветкой, рассчитанный на работу днём и ночью. Однако ни одна из гибридных моделей не прижилась на рынке: карту сквозь шкалу по-прежнему не прочитать, транспортир всё равно нужен.

Здесь и вступает в дело медное кольцо. До сих пор для индукционного демпфирования всегда использовали плоскую токопроводящую пластину под стрелкой. Но физике безразлично, где находится проводник — снизу, сверху или по периметру: важно лишь взаимное перемещение магнита и проводника. Автор видео всего лишь изменил геометрию — поместил токопроводящий материал не под стрелку, а кольцом вокруг неё. Стрелка колеблется внутри «тормозного поля» кольца, наводя в нём вихревые токи. Физика та же, что в большинстве военных компасов, — иная лишь компоновка. А раз непрозрачная пластина под стрелкой не нужна, механизм можно разместить на прозрачной плате и читать карту прямо через корпус — чего до сих пор не удавалось ни одному безжидкостному компасу.

Автор подчёркивает: решение опубликовать идею — сознательное. Запатентовать общий принцип магнитного компаса нельзя — китайцы пользовались им тысячелетия назад, чтобы плавать до берегов Аравии, а викинги с помощью магнитной навигации достигли нынешней Северной Америки. Нельзя запатентовать и индукционное демпфирование — вихревые токи обнаружены ещё в 1824 году. Жидкостное демпфирование тоже имеет давнюю историю: на заседании Лондонского королевского общества в 1690 году Галлей представил рабочую модель магнитного компаса с жидкостным корпусом, гасящим раскачку намагниченной стрелки. Но запатентовать конкретный механизм или компонент — можно, и именно в такую категорию попадает кольцо. Новый способ управления колебаниями автор отдаёт безвозмездно.

В видео показан сравнительный опыт. Две одинаковые стрелки — одну с металлическим кольцом, другую без — отклоняют от севера и одновременно отпускают. Стрелка в кольце замирает за считанные секунды; свободная качается значительно дольше. По словам автора, опыт повторён тысячи раз с кольцами разной толщины, разного диаметра и состава; результат каждый раз воспроизводим.

Кольца изготовлены с высокой точностью на предприятии в Великобритании. Внутренний диаметр у всех одинаков, но толщина стенки у каждого следующего ровно на 0,1 мм меньше, а сплав — немного иной. Оптимальное сочетание параметров автор подбирал по логарифмической зависимости от массы: разная масса даёт разные демпфирующие характеристики. Одна из комбинаций по скорости стабилизации не уступает лучшим серийным компасам, но какая именно — не раскрывается: производителям оставлена возможность найти собственный «рецепт» и сохранить конкурентное преимущество.

Для испытаний выбрана электролитическая медь огневого рафинирования — ETP (Electrolytic Tough Pitch), марка UNS C11000. Чистота ETP-меди — не ниже 99,90 %, а проводимость по шкале IACS — не менее 100 %. Автор выбрал именно её, потому что проводимость определяет силу индукционного торможения: чем она выше, тем интенсивнее вихревые токи и тем быстрее гаснут колебания. Будь в меди заметные примеси цинка, олова или другого случайного лома, демпфирование ослабло бы, а результаты стали бы непредсказуемыми. Публично автор называет содержание меди «не ниже 98 %», сознательно округляя и оставляя точный состав за скобками. Главное — проводимость 100 % IACS: при таком показателе вихревые токи плавно циркулируют в кольце и мягко тормозят стрелку. Прочие параметры — твёрдость, теплопроводность — важны лишь для технологии: кольцо должно легко поддаваться точной обработке, но не гнуться при падении.

Почему изобретатель не наладит производство сам? Денег не хватает: ни на полноценный цикл разработки, ни на оснастку (даже опытная партия колец обошлась в серьёзную сумму), ни тем более на патентную защиту по всему миру, которая, по собственному признанию автора, всё равно не остановит копирование. Изобретатель предлагает любому производителю — в том числе из «страны на букву C» — взять идею и довести до серийного выпуска. Он надеется, что через несколько лет подобные компасы появятся в продаже — и покупатели будут знать, откуда пришла идея.

Существует ли кракен на самом деле?

Гигантские щупальца, способные поднимать и раздавливать корабли. Глаза величиной с бочонок. Тело больше синего кита...

Примерно так моряки прошлых веков описывали кракена — чудовище, которое якобы всплывало из морской пучины, сеяло первобытный ужас и утягивало суда на дно. Тут уже не помогали ни опыт, ни закалка — судьба людей оказывалась в щупальцах монстра.

Но насколько такие истории правдивы? Может ли в Мировом океане скрываться нечто подобное с точки зрения современной биологии?

Важно признать, что глубины Мирового океана крайне сложно изучать. По мере погружения давление растет лавинообразно: на нескольких километрах — уже сотни атмосфер, температура падает, видимость почти нулевая, а пространства — колоссальные. Несмотря на это ученые каждый год описывают сотни новых видов, и среди них порой встречаются существа, которые выглядят так, будто сбежали со страниц фантастики.

Что нужно, чтобы вырасти до гигантских размеров?

Гигантизм — нормальное природное явление. Чтобы животное могло стать огромным, ему нужны:

• Стабильный доступ к большому количеству пищи;
• Среда, в которой не просто удобно, но и выгодно иметь крупное тело;
• Возможность свободно перемещаться и охотиться;
• Отсутствие жесткой конкуренции в занимаемой нише.

В глубинах океана часть этих факторов действительно имеется. Низкие температуры замедляют обмен веществ у многих организмов, а особенности глубинной среды иногда "подталкивают" эволюцию к порождению крупных форм. Поэтому открытие огромных животных в бездне Мирового океана не удивляет ученых.

Почему мы почти не видим таких созданий

Главная проблема не в том, что их не существует, а в том, что их трудно запечатлеть. Погружаемые аппараты и камеры ограничены по времени работы и глубине, текущее финансирование океанологии часто позволяет исследовать лишь ничтожную часть океана, да и гигантские обитатели могут быть редкими и избегать источников света и шума.

И все же прогресс идет. В начале XXI века ученым впервые удалось наблюдать живого гигантского кальмара в естественной среде, а позже находили других крупных морских обитателей, подтверждающих, что "монстры" из легенд моряков имеют реальный прототип.

Откуда взялся кракен

Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что рассказы о кракене родились из встреч с гигантскими кальмарами. В шторм, при плохой видимости, среди обломков, пены, ревущего ветра и ударов волн любой контакт с крупным животным мог легко превратиться в историю, которая с каждым пересказом в портовом пабе становилась все более жуткой.

Открытый океан — неестественная для человека среда. И когда в условиях прямой угрозы жизни мы сталкиваемся с чем-то совершенно непривычным, мозг начинает достраивать картину: усиливает детали, преувеличивает масштаб и превращает увиденное в образ чудовища (проще говоря, у страха глаза велики).

Может ли быть "кракен больше синего кита"

Вот тут начинается область ограничений. Существо, превосходящее по размеру синего кита (длина взрослых особей может превышать 33 метра), должно потреблять колоссальное количество энергии. Даже если оно живет в холодной воде и его метаболизм сильно замедлен, ему все равно нужно регулярно находить очень много пищи.

Кроме того, возникает проблема механики: у мягкотелого животного нет жесткого "каркаса", поэтому чем больше оно становится, тем труднее ему сохранять форму и эффективно двигаться — ткани начинают испытывать огромные нагрузки при рывках, маневрах и захвате добычи. Например, резкий бросок в сторону косяка рыб мог бы закончиться травмами и потерей части щупалец.

Другими словами, такой кракен не смог бы эффективно охотиться, а значит — обеспечивать себя энергией. Поэтому подобный вид не удержался бы в природе достаточно долго, чтобы дождаться первых моряков в открытых водах.

Так что кракен как обитатель морских глубин чудовищного размера, поднимающий корабли, почти наверняка — выдумка. Но эта легенда скорее не о конкретном животном, а о первобытной тревоге перед неизвестным: где-то там, под километровой толщей воды, есть нечто, с чем мы еще никогда не сталкивались.

Интересный факт

Современные технологии повышают шансы находить крупных и редких обитателей Мирового океана: глубоководные беспилотные аппараты, автономные камеры, акустическое наблюдение, анализ ДНК из проб воды и обработка массивов данных с помощью ИИ позволяют выявлять следы присутствия видов до их прямого обнаружения.

Туманность NGC 346

NGC 346 — одна из самых активных "звездных колыбелей" в наших окрестностях: скопление молодых звезд подсвечивает и выдувает окружающий газ, формируя специфические нити, дуги и полости.

Эта самосветящаяся за счет ионизации собственного газа туманность, включающая рассеянное скопление, находится в Малом Магеллановом Облаке — карликовой галактике-спутнике Млечного Пути, на расстоянии около 200 000 световых лет от Земли.

На изображении хорошо виден "строительный мусор", оставшийся после вспышки звездообразования: пыль и газ, которые разогреваются, фрагментируются и расшвыриваются ударными волнами, уступая место новым светилам.

Изображение было получено космическим телескопом NASA "Джеймс Уэбб" в среднем инфракрасном диапазоне; релиз снимка — 10 октября 2023 года. Именно благодаря наблюдениям в инфракрасном диапазоне мы можем видеть множество звезд, недоступных для оптических инструментов из-за чрезвычайно плотных облаков пыли, блокирующих их свет.

Почему ядро Земли не расплавило планету?

К сожалению, мы никогда не достигали ядра Земли (и, скорее всего, никогда не достигнем), но мы многое знаем о его строении, так как располагаем замечательной наукой под названием сейсмология, а также данными гравиметрии, геомагнетизма, геохимии и лабораторных экспериментов при экстремальных давлениях.

Помимо этого, часть важных знаний о внутреннем устройстве нашей планеты мы получили благодаря подповерхностным ядерным испытаниям в период Холодной войны, которые снабдили ученых "спровоцированными" сейсмическими сигналами.

Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что внешнее ядро Земли расплавлено, а внутреннее — твердое. Кроме того, исходя из наших знаний о распространенности химических элементов во Вселенной и о том, что с ними происходит при определенных условиях, мы знаем, что ядро состоит преимущественно из железа, которое находится под гигантским давлением.

Имеющиеся данные указывают на то, что температура земного ядра составляет примерно 6 000 градусов (тут и далее температура в градусах Цельсия), что делает его даже горячее солнечной поверхности (около 5 500 градусов). От поверхности Земли ядро отделяют порядка 3 000 километров — если бы наше светило оказалось так близко, оно тут же бы испепелило планету.

Почему же тогда более горячее ядро Земли за 4,6 миллиарда лет не расплавило ни планету, ни ее обитателей?

Ядро изолировано от поверхности огромной толщей мантии, состоящей в основном из твердых горячих горных пород, которые "текут" (мантийная конвекция) со скоростью в несколько сантиметров в год.

Несмотря на огромную температуру ядра, тепло из глубин поднимается к поверхности крайне неэффективно, так как породы плохо проводят его, а перенос за счет медленной мантийной конвекции занимает колоссальное время. Поэтому в данном случае важна не только температура ядра, но и то, сколько тепловой энергии может быть передано наружу и с какой скоростью.

В результате до поверхности доходит слишком маленький "поток" тепловой энергии, чтобы прогреть всю планету до температур плавления: Земля просто медленно теряет тепло (оно уходит в космос), а не "закипает" изнутри. При этом мантия не "плавится снизу" так, чтобы расплав постепенно поднимался все выше. В глубине давление повышает температуру плавления пород, поэтому даже при высоких температурах нижняя мантия в основном остается твердой. А там, где расплав все же появляется, он обычно не накапливается: поднимаясь, он попадает в более холодные области и частично кристаллизуется. В итоге в недрах Земли не существует "роста" океана расплава снизу вверх — возникают лишь отдельные зоны частичного плавления.

Искра бенгальского огня может иметь температуру в 1 500 градусов, но если она случайно попадет в вас, то вы, скорее всего, даже не почувствуете этого. А вот погружение в ванну с кипятком (каких-то 100 градусов) стало бы фатальным для большинства обитателей Земли, потому что у воды большая масса и теплоемкость — она успевает передать много энергии.

Тот же принцип и с Землей: "печка" спрятана очень глубоко, и тепло наружу просачивается постепенно — через конвекцию в мантии и теплопроводность пород. Поэтому планета не плавится, а медленно остывает.