Есть те кто упорно не хочет понимать про штрафы. Кто дружит с головой, тогда читайте и понимайте...
Доходчиво и понятно я считаю. _____ Есть те кто считает Рыбнадзор не имеет право, но вот есть ниже текст
-------
Отдельно мне понравилось про штраф стоянку
Коли это так, то это изумительно я считаю. На лодку деньги есть, а на жилет нету , тогда получай штраф стоянку заодно. Надеюсь это есть в жизни 🥰🤗👍 ______
Не знание закона... не защищает от ответственности.
Поэтому посмотрел сам, а потом расскажи соседу на лодке. Хотя штраф 15.000-20.000₽ , это же мелочи ... Вдруг он или ты не попадешься без жилета специального( в самом начале поста, были требования к жилетам для лодки, если кто забыл) и сэкономишь, но штраф будет огромнее 🤣... _____
На сим заканчиваю про спасательные жилеты. ( Надеюсь не будет завываний про заговоры с штрафами на воде!!!)
но что-то пошло не так ) Потому что решила по дороге (это крюк километра два) зайти в Леонардо купить два новых цвета акварели на пробу. Пока ходила в Леонардо, выпила почти всю воду из бутылки с мыслью "там фонтан, наберу из него". Пришла на место пленэра, а фонтан-то не работает )
Акварель в условиях дефицита воды превратилась в грязь, ибо нефиг рассчитывать на милость природы ))
Надо сказать, природа вообще была не очень милостива, нещадно покусали комары. Получается, следующий раз надо брать больше воды и ещё спрей от них )
Карета дёрнулась — резко, с тем характерным толчком, который бывает, когда что-то останавливается не плавно, а сразу — и она проснулась.
Она спала неглубоко — дорога, медведь, уже у неё на коленях, так спать удобнее, мысли о шестерёнках — так, дремала вполуха. Поэтому, когда карета встала и из-за передней перегородки донёсся звук выброса пара — громкий, сердитый, с тем свистом, который бывает у предохранительного клапана под нагрузкой — она сразу открыла глаза.
Родители тоже проснулись.
— Что случилось? — спросила мама.
Снаружи Отто уже слез с водительского места — она слышала его шаги по гравию, потом его бормотание, то особое бормотание специалиста, который смотрит на поломку и мысленно оценивает объём работы, не всегда цензурно.
Папа открыл дверь.
— Отто, — сказал он. — Что случилось?
— Привод, — сказал Отто из-под кареты. — Камень попал в зацепление. — Пауза, в которой было много всего. — Прошу прощения. Мне нужно бежать в усадьбу за помощью — здесь самому не справиться, нужны инструменты и второй человек, ну и другой транспорт вам пришлю.
— Далеко до усадьбы?
— Две мили. — Отто вылез из-под кареты — пожилой, но двигался быстро. — Господин Фламберг, прошу прощения. Я уже проверял механизм перед выездом, но от камней у него нет защиты, хотя я предупреждал герцога..
— Идите, — сказал папа. — Мы подождём.
Отто ушёл — быстро, с тем деловитым шагом человека, которому стыдно и который компенсирует это скоростью.
Стефани сидела в карете и смотрела на передний отсек.
Камень в механизме.
Она смотрела на пол у правой двери.
На два свободных болта. Значит это Отто их не завернул до конца.
* * *
Родители вышли.
Мама — сразу, с тем выражением человека, который два дня в карете и рад любому поводу размяться. Папа — следом, оглядываясь на Стефани.
— Мы здесь, — сказал он. — Рядом, так что не чуди.
— Хорошо, — сказала Стефани с видом оскорблённого достоинства.
Она сидела смирно и ждала.
За окном мама увидела поляну — небольшую, у края дороги, с той пожухлой ноябрьской травой, среди которой кое-где держались последние стебли чего-то зеленого.
— Леон, — сказала мама. — Это же золотой чернобыльник. И вон там — зверобой поздний.
— Хорошо, — сказал папа.
— Нет, ты не понимаешь, это редкий экземпляр для ноября. — Мама уже шла к поляне. — У него другой состав в поздних листьях, совсем другой.
— Леонора, — сказал папа.
— Пять минут, — сказала мама, уже собирая цветы на поляне.
Папа посмотрел на неё. Потом на карету. Потом — с тем выражением человека, который знает, что «пять минут» это не пять минут — пошёл следом.
Стефани выждала. Один. Два. Три.
Голоса отдалились — мама что-то говорила про состав алкалоидов в поздних листьях, папа отвечал короткими «угу» с нарастающим интересом.
Она вышла из кареты.
* * *
Под каретой пахло маслом и горячим металлом и немного — паром, который ещё не весь вышел.
Стефани лежала на спине на гравии и смотрела снизу на привод, забыв, что одета в приличное платье.
Она видела его сразу — камень, крупный, неправильной формы, застрявший точно между зубьями ведущей и ведомой шестерни. Не сверху — сбоку, там, где его не должно было быть вообще. И рядом — тяга, с неестественным изгибом: металл не лопнул, просто повело, небольшой изгиб, но достаточный, чтобы механизм заклинило.
Поршень давил. Шток тянул. Нагрузка ушла в тягу. Тягу и повело.
Она выбралась из-под кареты, поскольку поняла, что из кареты доступ к камню удобнее.
Посмотрела на пол у правой двери.
Два свободных болта.
Она открутила их — руками, без инструмента, потому что они и так были почти свободные. Потом два нормальных — с помощью ключа, который нашла в ящике под водительским сиденьем Отто. Там же — набор инструментов, небольшой, но правильный. Молоток. Ключи нескольких размеров. Зубило. Щипцы.
Она взяла молоток. Взвесила в руке.
Потом подумала и достала из мешочка свой.
Малый кузнечный молоток — тот самый, завёрнутый в шапку с медвежьими ушками. Лёг в руку правильно, как всегда, ложился.
Мама сказала «никаких инструментов».
Это инструменты Отто. Свой — только один. (Строго говоря, Стефани признавала, что это очень слабое оправдание.)
* * *
Камень выходил плохо.
Он застрял плотно — именно так, как застревают камни, которые попали случайно и при этом идеально вписались в зазор. Она работала аккуратно, без спешки — выбивать нужно было точно, не повредив зубья и крепления механизма. Три удара. Четыре. Пятый — с другого угла.
Камень вышел.
Упал на гравий с тем глухим стуком, который бывает у камней, сделавших своё дело.
Стефани смотрела на шестерни. Потом открутила тягу.
Металл был хороший — она видела это сразу. Изгиб вроде небольшой, но достаточный. Она положила тягу на гравий, подложила под неё плоский камень как наковальню, взяла молоток.
И остановилась.
«Импульс, — подумала она. — Крас говорила — не гасить, а перенаправить».
Она смотрела на тягу с тем лёгким раздражением мастера, который видит хорошую деталь в плохом состоянии. Это было не злость — просто та рабочая досада, которая появляется, когда что-то сделано неаккуратно или сломалось из-за недолжного ухода.
Она поймала это.
И перенаправила в глаза.
Видение вспыхнуло ярко.
Тяга открылась сразу — металл однородный, хороший, изгиб точно там, где она видела, без скрытых трещин. Но была ещё одна вещь — маленькая, почти незаметная: в месте крепления штока к кривошипу одна заклёпка сидела неплотно. Не критично сейчас, но через сотню миль стала бы.
И ещё — подшипник на валу. Износ неравномерный, чуть больше с одной стороны. Работает, но не идеально.
Стефани смотрела на всё это.
Потом начала работать.
* * *
Тягу она выправила первой — методично, с несколькими точными ударами, проверяя после каждого. Металл слушался хорошо — качественная сталь, но знание куда ударить позволяла ее поправить без особых усилий. Три удара, два выравнивающих, один контрольный.
Потом — заклёпка. Отто в ящике нашёлся запасной крепёж — небольшой, но подходящий. Она осадила старую, поставила новую, закрепила. Плотно.
Подшипник — тут сложнее. Она не могла его заменить — не было запасного. Но можно было перераспределить нагрузку, немного сдвинув посадку. Это заняло больше всего времени.
К тому моменту, когда она ставила тягу обратно, руки у неё были по локоть в масле. Рукава — тоже. На лице — не смотрела, но чувствовала, что там тоже есть масло.
Она закрутила болты пола. Все четыре — плотно, как должно быть.
Потом вылезла из-под кареты, где проверяла подвижность механизма.
Встала.
Отряхнулась.
Посмотрела на себя.
«Мама, — подумала она. — Мама меня убьёт».
Потом посмотрела на карету.
А потом — на водительское место.
* * *
Руль был точно такой, как она представляла по схеме — колесо на оси, с тем особым сопротивлением хорошего механизма. Педали — тормозная и для увеличения подачи пара. Несколько рычагов — она изучала их ещё в первый день, мысленно, наблюдая за Отто через переднюю перегородку.
Папа стоял у кареты.
Он смотрел на неё — на масло, на молоток в руке, на водительское место.
— Ты починила? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Тягу выправила, заклёпку поменяла, подшипник перепосадила. — Пауза. — Ещё два болта пола были плохо прикручены — теперь все нормально.
Папа смотрел на неё.
— Ты взяла инструменты из ящика Отто?
— Да.
— Мама говорила «никаких инструментов».
— Это инструменты Отто, — сказала невинно Стефани. — Я взяла у него.
Папа смотрел на неё ещё секунду.
Потом в его глазах появилось то выражение — хитрое, довольное, то самое, которое он умел скрывать, но не всегда успевал.
— Котёл нужно разогреть, — сказала Стефани. — Поможешь?
Папа посмотрел на котёл.
— Как маг огня, могу помочь, — сказал он.
— Отлично.
— Но вот Леонора будет не очень довольна. Особенно твоим видом.
Папа посмотрел на поляну. Потом на карету. Потом — с тем особым выражением человека, принимающего очень конкретное решение.
— Ну, зови маму, — сказал он ехидно. — Я займусь котлом.
* * *
Мама увидела её сразу, Стефани даже к поляне не успела подойти.
Не карету, не водительское место — её - Стефани, с маслом на руках и на лице, и на рукавах, с молотком в руке, стоящую у кареты с тем видом, с которым стоят люди, сделавшие что-то хорошее и знающие, что сейчас за это получат.
— Стефания, — сказала мама.
— Я починила карету, — сказала Стефани.
— Ты...
— Тяга была погнута, камень в шестернях, заклёпка свободная, подшипник изношен. — Стефани говорила быстро. — Всё исправила. Карета едет.
— Инструменты!
— Из ящика Отто, — сказала Стефани. — Не свои.
Мама смотрела на неё.
Потом на рукава.
Потом на молоток.
— Это твой молоток, — сказала мама. — Мы с твоим отцом лично его заказывали.
— Это маленький молоток, — сказала Стефани. — Для тонкой работы. Он в шапке был, наверное положила, когда из академии ехала.
Долгая пауза.
Мама сделала то, что она делала, когда была одновременно права и неправа — закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла.
— Садись в карету, — сказала она. — Я потом скажу тебе всё, что думаю.
— Я поведу карету, — сказала Стефани.
— Что?
—Я буду на водительском месте. Папа разогрел котёл.
Мама посмотрела на папу.
Папа смотрел в сторону с видом человека, который здесь случайно.
— Леон, — сказала мама с особой интонацией.
— Я просто разогрел котёл, — сказал папа.
* * *
Карета шла с натягом — не идеально, Стефани это чувствовала через руль, через те маленькие вибрации, которые говорят мастеру больше, чем любые слова. Подшипник давал себя знать — чуть больше сопротивления, с одной стороны, чуть неровный ход. Да и тяга не идеально ровная. Но карета двигалась. Нормально двигалась, достаточно быстро для последних двух миль.
Она держала руль обеими руками и смотрела на дорогу.
За спиной — мама, которая молчала с тем особым молчанием человека, который копит слова на потом. Папа рядом с ней, тоже молчал, но по-другому.
Дорога пошла вверх — пологий холм, сосны по обеим сторонам, те густые хвойные леса, про которые говорилось: «Айнвальд, единый лес». Тёмно-зелёные, с той особой плотностью, которая бывает у старого леса, который рос здесь долго и привык.
Потом за поворотом открылась усадьба.
* * *
Она была большой — не дворец, именно усадьба, но с той масштабностью, которая бывает у домов, строившихся несколько поколений подряд. Серый камень, высокие окна, башня с одной стороны. Ворота открытые. И у ворот — несколько человек.
Отто — запыхавшийся, только добежавший до усадьбы.
Рядом с ним — двое из челяди.
И ещё один.
Невысокий пожилой мужчина в тёмно-зелёном костюме — том же оттенке, что и карета. С той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших держаться правильно настолько долго, что это стало естественным. С белыми волосами, аккуратно убранными. И с улыбкой — мягкой, почти доброй, той улыбкой, которая первой бросалась в глаза.
Вторым бросался взгляд.
Стальной. Внимательный. Тот взгляд, который видит не то, что ему показывают, а то, что есть.
Стефани остановила карету у ворот.
Пожилой мужчина смотрел на неё.
Потом — на папу, который первым слез с кареты.
— Леон, — сказал он. Голос был ровным, тёплым, с той особой теплотой, которая может быть настоящей, а может быть отточенной до совершенства. — Рад тебя видеть.
— Альрик, — сказал папа, слегка поклонившись. Коротко, без лишних слов и движений.
Потом мужчина посмотрел в окно кареты — на маму, которая смотрела оттуда с видом человека, который одновременно рад, устал и немного удручён. Узнал её. Улыбнулся — чуть теплее, и эта улыбка выглядела настоящей.
А потом он посмотрел на водительское место.
На Стефани.
На масло на руках и лице.
На молоток, который она не убрала из-за масла на руках и рукоятке.
Молчание длилось секунду.
Потом Отто кашлянул.
— Ваша светлость, — сказал он. — Это... госпожа Стефания, она похоже устранила поломку. Я предупреждал — плохо защищен механизм, из-за этого камень спокойно попал в привод.
Альрик Лютенберг смотрел на Стефани.
Стефани смотрела на него.
Улыбка на его лице не изменилась — но что-то в ней стало другим. Что именно, она не могла сразу сформулировать. Не теплее и не холоднее. Просто — другим.
— Добро пожаловать в Айнвальд, внучка, — сказал он. — Прошу в дом.
* * *
Ванна была не просто ванной.
Это была купальня — большое помещение с каменным полом и двумя глубокими бассейнами, один больше, один меньше. Вода в меньшем была горячей — почти слишком горячей, той степени, которая сначала кажется невыносимой и потом становится единственно правильной. Несколько артефактов на стенах держали температуру, не давая воде остывать.
Мама вошла первой.
Остановилась.
Потом повернулась к Стефани.
— Вот, — сказала она. — Вот так должно всё выглядеть, когда живут правильно.
— У нас дома тоже хорошо, — сказала Стефани, осмотрев помещение.
— У нас дома хорошо, — согласилась мама. — Но вот так — это другое.
Они мылись долго — мама молча, Стефани тоже, с тем общим молчанием, которое бывает после дороги, когда говорить особо нечего, а просто быть рядом — уже достаточно.
Потом служанка принесла что-то горячее — чай, травяной, незнакомый, с тем вкусом, который бывает у трав северных лесов, немного смолистым, немного горьким, и при этом хорошим.
— Мама, — сказала Стефани.
— Что?
— Ты всё-таки скажешь мне что думаешь?
Мама молчала секунду.
— Потом, — сказала она. — После обеда.
— Это значит — что уже не скажешь, — сказала Стефани.
Долгая пауза.
— Ты починила карету, — сказала мама. — Хорошо починила. Отто сказал, что сам бы возился несколько дней. — Ещё пауза. — Но ты взяла молоток.
— Да.
— Я сказала «никаких инструментов».
— Да.
— Молоток был в шапке.
— Да.
Мама смотрела на неё.
— Но я забыла о том, что он в шапке, — сказала Стефани, сделав честные глаза. — Правда!
— Я верю, — сказала мама. — Именно поэтому — всё потом.
* * *
Обед был в малой столовой.
Не парадной — малой, с одним длинным столом и камином, с теми тёплыми тонами, которые бывают у комнат, в которых обедают часто и без церемоний. Но стол был накрыт правильно, и посуда была хорошей, и цветы — живые, что в ноябре означало либо магию, либо оранжерею, скорее всего и то и другое.
Дед сидел во главе.
Рядом с ним — дядя - Эрвин Лютенберг, старший сын, с той же прямой спиной и с той же точностью движений, только моложе и с чуть большей жёсткостью в лице. Он посмотрел на Стефани так, как смотрят на величину, которую нужно оценить.
Она посмотрела на него так же, вызвав у него одобрительную ухмылку.
Рядом с дядей — его жена, тихая женщина с умными глазами, которая до конца обеда почти ничего не говорила, но при этом слышала всё.
И дети. Несколько — разного возраста, от совсем маленьких до почти взрослых.
И одна — с той особой осанкой человека, привыкшего к академическим коридорам.
Стефани заметила её сразу.
Девушка лет двадцати, с тёмными волосами, убранными идеально - не для красоты, для удобства. С тем взглядом, который бывает у людей, знающих что-то, что ты не знаешь, и не торопящихся говорить.
За обедом они оказались рядом.
— Ты из академии? — спросила девушка тихо — не вопрос, скорее подтверждение.
— Да, — сказала Стефани. — Первый курс.
— Я знаю, — сказала девушка. — Меня зовут Лизель.
— Стефани.
— Я знаю, — сказала Лизель снова. — Ты починила дедову карету?
— Да.
— Он был доволен. — Лизель взяла бокал с соком. — Он не показывает, но я знаю, как он выглядит когда доволен .
Стефани посмотрела на деда — на ту улыбку, на тот взгляд.
— Он всегда так выглядит? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Лизель. — Иногда — по-другому. Когда не доволен. — Пауза. — Тогда улыбка та же, но в глазах другое.
Стефани смотрела на деда.
«Бывалый политик, — вспомнила она письмо. — Действия отвечают только за пользу роду».
— Спасибо, — сказала она Лизель.
— За что?
— За информацию.
Лизель посмотрела на неё.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Это редкость среди наших родственников.
* * *
После обеда начался хаос.
Не сразу — сначала дед сказал «вечером будет небольшой приём» таким тоном, которым говорят о вещах, о которых уже всё решено. «Небольшой» означало «около ста человек», это Стефани поняла по тому, как начала двигаться челядь.
Маму она потеряла почти сразу.
Нашла в своих покоях — вместе с тремя служанками, которые уже что-то раскладывали, что-то развешивали, что-то нагревали.
— Садись, — сказала мама.
— Что происходит?
— Приём. Ты едешь к дедушке и попадаешь на приём — это логично, Стефания, подумай.
— Ты знала?
— Я предполагала. — Мама взяла гребень. — Садись.
Стефани села.
Следующие два часа она сидела, стояла, поворачивалась, поднимала руки, опускала руки и думала о шестерёнках. Тёмно-зелёное платье оказалось правильным — мама была права, как обычно. Серебряная брошь с листьями пришлась точно туда, куда должна была. Волосы убрали вверх — не жёстко, мягко, с теми несколькими прядями, которые мама называла «это должно выглядеть естественно, а значит нужно постараться».
Папа заглянул один раз.
Посмотрел на всё это.
— Как на коронации, — сказал он.
— Леон, — сказала мама.
— Ухожу, — сказал папа.
— Ты говоришь это каждый раз, — сказал Стефани. — И каждый раз возвращаешься.
— Это потому, что интересно, — сказал папа и ушёл.
За стенами усадьбы начали прибывать кареты — одна, другая, потом сразу несколько. Голоса в коридорах, чьи-то шаги, смех откуда-то снизу. Усадьба наполнялась.
Стефани смотрела в окно и думала о том, что где-то там, в этом потоке людей, есть те самые родственники, которых она не знала, и политические связи, о которых предупреждал дедушка, и что-то ещё — то, что папа называл «тебя смотрят».
— Готово, — сказала мама.
Стефани посмотрела в зеркало.
Незнакомая девушка в тёмно-зелёном смотрела на неё в ответ. С правильной осанкой — академия поставила, Кестер закрепил. С тем взглядом, который она не умела описать, но который мама, видимо, видела — потому что мама посмотрела на неё с тем тихим выражением, которое появлялось редко.
— Хорошо, — сказала мама. — Пойдём.
* * *
Зал был полон.
Не переполнен — именно полон, с той правильной плотностью людей, когда места хватает и при этом пусто не бывает. Свечи в люстрах давали мягкий свет — магический, ровный, без мерцания. Музыканты в дальнем углу играли что-то негромкое.
Стефани стояла рядом с мамой и смотрела на всё это.
Дед перемещался по залу — от группы к группе, с той же улыбкой, с тем же взглядом. Папа стоял у окна и разговаривал с кем-то из мужчин — она видела по его спине, что разговор был нейтральным, не раздражающим, просто разговор.
Лизель появилась рядом — бесшумно, с тем академическим навыком перемещаться в толпе, который вырабатывается сам.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала Стефани. — Интересно.
— Это хороший ответ для начала, — сказала Лизель. — Потом будет по-другому. Особенно когда тебя официально всем представят.
— Лучше или хуже?
— Зависит от человека. — Лизель взяла бокал у проходящего слуги. — Для тебя — скорее интереснее. Ты такая.
— Какая?
— Та, которой всё интересно.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты давно в академии?
— Третий год.
— Тебе там хорошо?
— Да, — сказала Лизель. — Лучше, чем здесь. Здесь нужно помнить слишком много.
Стефани поняла, что она имеет в виду.
Потом что-то изменилось.
Не сразу — постепенно, как меняется что-то, когда в комнате появляется новый человек, которого ещё не видишь, но уже чувствуешь по тому, как меняется воздух вокруг.
Она увидела — краем глаза — как дед пошёл к маме. Быстро, для деда — почти быстро. Лицо у него изменилось — та же улыбка, но в глазах было что-то другое, то самое, о чём говорила Лизель.
Он что-то говорил маме.
Мама слушала.
И лицо у мамы тоже менялось.
«Что-то случилось, — подумала Стефани. — Или случится.»
Она начала поворачиваться, когда сзади раздался голос.
* * *
Голос был молодым. Лёгким. С той небрежной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что им всё позволено.
Стефани повернулась.
Молодой человек — примерно её возраста, может чуть старше. Скромный наряд, без лишних украшений. Простой серебристый обруч с одним сапфиром. Светлые волосы. Лёгкая улыбка.
Он смотрел на неё сверху вниз — не грубо, просто с той высоты, которая была у него, и с тем выражением человека, который сейчас скажет что-то, что считал остроумным.
— Привет, малышка.
Это было всё, что он успел.
* * *
Папа разрешил правый апперкот.
Она ударила правой.
Кулак пошёл снизу вверх — коротко, точно, с тем весом корпуса, который Кестер ставил три месяца. Правый апперкот, не левый. Именно тот, который папа называл правильным.
Она почувствовала контакт — чёткий, однозначный.
И увидела, как он летит.
Не далеко — но убедительно. В сторону, назад, в толпу, которая успела расступиться на удивление быстро — как будто кто-то уже знал или привык расступаться именно в таких случаях.
В зале стало очень тихо.
Потом — один голос. Женский, пожилой, с той степенью ужаса, которая бывает у людей, видящих очень конкретную катастрофу.
— Боже, она ударила наследного принца!
Стефани стояла. Смотрела на него.
Он поднялся — не сразу, с достоинством, с той медленностью, которая могла быть растерянностью, а могла быть намеренной. Потёр подбородок. Выпрямился.
И посмотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Внимательно.
С тем выражением человека, который только что получил что-то неожиданное и пока не решил, что с этим делать. Но уже думает.
Стефани стояла и смотрела на него в ответ.
За её спиной — мама, которая была очень бледной. Дед, который перестал улыбаться. Папа, который где-то у окна — она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.
Идя на «Закулисье реальности» (оригинальное название — Backrooms), я не питала особых иллюзий.
Фильм я позиционировала как «ужастик для просмотра с детьми». А такое целеполагание обычно обещает набор дешевых скримеров и отсутствие какой-либо глубины. Но этот фильм не просто обманул мои ожидания — он перевернул их с ног на голову.
Пройдемся изначально по хоррору: с первых минут картина мастерски играет на страхе перед лиминарными пространствами и эффектом зловещей долины.
Не знаю как у других зрителей, но у меня, как у проектировщика, с самых первых кадров "Пространства" начали возникать чисто профессиональные сомнения: зачем здесь эта балка? Куда ведет эта шахта? Почему шторная ниша размещена у стены?
Но чем дальше герои углубляются в лабиринт, тем очевиднее становится намеренная абсурдность архитектуры. Мебель на потолке, объекты, намертво застрявшие в текстурах, дверцы в полу. Эта пространственная шизофрения, грамотно обрамленная звуковым рядом — скрежетом стальной пилы и ритмичным наростающим гулом вентиляции, — мягко, но неумолимо ввинчивает вас в кресло.
Примерно до середины фильма я искренне считала, что смотрю классический мистический хоррор про какую-то аномальную зону. Мне потребовалось преодолеть половину хронометража, чтобы осознать: речь в фильме вообще не о месте и не о монстрах (да, я тупенькая).
Далее мое собственное видение того, что до нас хотел донести автор. Я знаю, что у фильма есть лор-первооснова созданная как интернет-мем тем же автором (дети просветили). Я с этими роликами не знакома. Ни один не смотрела. И выводы делаю только на основе кино. Вы можете увидеть в фильме другое. Далее в тексте будет много спойлеров! Я предупредила.
Сами комнаты - это аллюзия на человеческий разум. А блуждание героев - это метафора различных методов и попыток разобраться в собственной психике: через самокопание, в дружеской беседе, через психотерапию или изучение мозга сухими научными методами.
В этом пространстве в рамках фильма со своими травмами встречаются не абстракции, а конкретные люди — главный герой Кларк и его психолог Мэри. А мы видим, как по-разному они перерабатывают свой бэкграунд:
Кларк обвиняет в своих бедах всех вокруг, кроме самого себя. Потеряв всё: профессию архитектора, дом, жену, друзей, он цепляется за последний оплот своего статуса: мебельный магазин, где он царь и бог.
Хоть в глубине души главный герой понимает как ничтожно и комично выглядит со стороны этот образ одноногого пирата на пластиковом троне, как он унизителен для его болезненного эго, но это все что у него есть и Кларк держится за него двумя руками.
Обнаружив и изучив Пространство - Кларк принимает его таким, какое оно есть: без самокритики, без попытки отрефлексировать и изменить что-то. Он оправдывает весь происходящий вокруг сюрреализм так же, как привык всегда оправдывать самого себя, ведь Пространство - это отражение его собственного восприятия действительности.
Он замыкается в Пространстве, как в своей зоне комфорта, т.е. уходит внутрь себя и "питается" только воспоминаниями о былых встречах с реальными людьми, которые давно уже потеряли всякий человеческий облик в призме его восприятия реальности.
Образы изуродованы памятью. Но более детальные и реальные люди ему и не требуются. Все что он ищет - это одобрение и признание его ценности, его величия.
Тот момент, когда Кларк рассуждает о том, что местные существа не испытывают боли и их можно есть - меня особенно зацепил. Пожирание монстров - это не только элемент боди-хоррора, но и метафора на то самое знакомое каждому человеку чувство мысленного реванша. Мы ведь все прокручиваем в голове былые конфликты и диалоги, но в новом ключе: с убойными доводами и острыми ответами, которые способны морально растоптать оппонента. Почему бы и нет? Противник же воображаемый, ему не больно. Эти мысленные победы ПОДПИТЫВАЮТ нас эмоционально. Так что да, в буквальном смысле - ими можно питаться!
Гигантский монстр - одноногий капитан Кларк - олицетворенный образ болезненного, жестокосердечного эго главного героя, запертого в глубине разума и голодного до контактов. Кларк боится встретиться со своим внутренним "Я" лицом к лицу, поэтому зовет в пространство двоих подчиненных (ведь настоящих друзей у него нет).
Один не вынес контакта с внутренним монстром Кларка, вторая просто заблудилась в коридорах его разума и исчезла. Не потому ли многие боятся открыться даже друзьям? Из страха, что их внутренний монстр отпугнет заглянувшего внутрь или, поблуждав в коридорах болезненной психики, они просто исчезнут из их жизни. Не желая такого исхода в повседневности Кларк сам отталкивает от себя людей, уходит от контактов, ни с кем не сближается. Используя свой "сложный характер" как оправдание.
Другой пример — психолог Мэри. Как и положено по киношному клише - она пришла в профессию, потому что сама в детстве была травмирована сумасшедшей матерью-затворницей. Но, в отличии от Кларка, переработав травму, она превратила её в опору под ногами. Буквальным образом этой опоры стал камень из фундамента её дома с отпечатком руки, который Мэри носит с собой как напоминание. А встретившись с пиратом-Кларком, Мэри превращает свои собственные травмы в оружие, позволившее ей дать отпор. Чудесная метафора.
Особого внимания заслуживает еще вот какая природа местных монстров: в Пространстве они не кровоточат. Они безличностны, как мебель, а мебель не может кровоточить. Это написано на стенах Пространства. Но для особо непонятливых это озвучивает и сам Кларк. И когда в сцене на кухне - Мэри говорит Кларку, что он может оставаться здесь, она артикулирует ровно то, что он так хочет услышать: что ему МОЖНО не работать над собой.
Мэри готова подпитывать его безумие, лишь бы выбраться самой. И Кларк сдается. Его жестокая безумная сущность пожирает его как личность. Мы не видим дальнейшую расправу, но по сути они сливаются в одно целое. И в конце, когда героиня дает отпор и расшибает голову пирата камнем - монстр кровоточит.
Почему? Потому что этот монстр перестал быть просто порождением разума. Он вытеснил собственное "Я" Кларка, стал основой его личности, его новым сознанием.
Можем ли мы осудить психолога за то, что она подтолкнула Кларка, стоящего на краю пропасти, сделать финальный шаг в сторону собственного самоуничтожения? Вопрос дискуссионный.
Мы видим как это морально давит Мэри. Она выходит из Пространства к людям в белых халатах опустошенной и разбитой. Всё происходит на автомате, как попытка выплыть и сделать спасительный вдох.
Это невероятно точная метафора супервизии, которую обязан проходить каждый психотерапевт, чтобы не позволить чужому безумию поглотить себя. Мэри справляется. Она покидает Пространство, оставив за собой только воспоминание — пустое и искаженное, такое же, как прочие монстры.
Что же до людей в белых халатах, изучающие пространство в финале - это ученые, безуспешно пытающиеся познать человеческий мозг через объективные параметры. Они могут до бесконечности картографировать активность участков мозга, но так и не способны приблизиться ни на шаг к пониманию того, как же работает само "Пространство" нашего субъективного разума. Понимая собственное бессилие, они продолжают биться с этой проблемой, как муха о стекло. Удачи им.
И удачи другим ищущим, осмелившимся спуститься в закулисье собственного разума. Пусть их путь будет легким и светлым.
"Закулисье реальности" для меня - это не просто хоррор. Это глубокий, многослойный триллер о встрече с самим собой. Фильм, который пугает не тем, что прячется в темноте, а тем, что эта темнота находится внутри нас.
Недавно взяли комплекс для попугов на замену старому вольеру, которому уже было пора. Тут уже показывала. Поначалу ссались его, но, в итоге, быстро приняли новую площадку :)
Снизу корки от пиццы и булка, да. Они были в кормухах, шо сверху на прищепке, но мать семейства решила иначе и повыкидывала всё оттуда кхуям)) А ещё она же сделала вот это:
Поэтому, внизу ещё и опилки. На днях эти жопы так же переклевали жёрдочку в основной клетке, заказали минеральные (жральные уже, не из дерева), пока ждём. Пы.сы. она всё ещё там что-то дожирает.
Уххх..
Надо же. Хех
Эххх молодежь 🤣 не знают старых советов . Эхх. 🦔