Сегодня некоторых шариков уже не было. Я не взяла, оставила другим ))
Утро началось с меча.
Это стало привычкой — такой же привычкой, как горн и медвежья шапка и чай, который она заваривала ещё до того, как окончательно просыпалась. Меч ждал на верстаке. Двор в половине шестого был холодным и серым — октябрь уходил достойно, не торопясь, оставляя за собой иней на мощёных плитах и тот особый запах, который бывает только в последние дни осени, когда воздух уже почти зимний, но ещё не совсем.
Стефани вышла во двор.
Встала в стойку.
Шаг — нога — корпус — рука.
Она делала это уже несколько недель, каждое утро, и разница была видна — не ей, она не умела оценивать себя со стороны, но Крайт на последнем занятии сказал «лучше» таким тоном, каким говорят о вещи, которая стала заметно лучше, а не просто чуть-чуть.
Выпад. Возврат. Снова.
— Можно? — спросил голос.
Она обернулась.
Это была не Дара — Дара всегда приходила с кружкой. Это был Веттер — один из первокурсников из корпуса Огня, широкоплечий парень, который на физкультуре всегда бежал рядом с ней и никогда не жаловался на темп.
— Смотреть можно, — сказала Стефани. — Мешать — нет.
— Я не мешать, — сказал Веттер. — Я тоже. — Он показал собственный меч — стандартный учебный, не утяжелённый. — Можно рядом?
Стефани смотрела на него секунду.
— Можно, — сказала она.
Через пять минут пришли ещё двое.
Через десять — Дара с кружкой, которая посмотрела на компанию с видом человека, который пришёл по одному делу и обнаружил совершенно другое.
— Это что? — спросила она.
— Утренняя тренировка, — сказала Стефани.
— Их тут... — Дара считала. — Пятеро.
— Шестеро, — поправил кто-то сзади.
Дара посмотрела на кружку в своей руке. Потом на мечи. Потом вздохнула — с тем особым вздохом человека, принимающего неизбежное.
— Подождите, — сказала она. — Я схожу за мечом.
— У меня лежит в кузне отремонтированный.
* * *
На зарядку они пришли всем составом.
Кестер стоял у входа во двор — с горном, с записной книжкой, в своей обычной позиции. Посмотрел на группу. Пересчитал. Посмотрел на браслеты — не только у Стефани, но и у Дары, Томаса, Эрика и пятерых первокурсников, которые явились с собственными утяжелителями — кто с браслетами, кто с мешочками песка, пришитыми к поясу, кто с чем.
Записная книжка открылась.
— Добровольно? — спросил Кестер.
— Добровольно, — сказал Веттер за всех.
Кестер что-то записал.
— Бег. Шесть кругов сегодня.
Несколько человек тихо охнули. Кестер не обратил внимания.
Ту-тууууум.
Они побежали.
Стефани бежала в своём обычном темпе — ровном, длинном, том, который можно держать часами. Рядом пыхтел Веттер — он явно привык к коротким усилиям, а не к длинным. Томас бледнел к четвёртому кругу, но держался. Дара бежала легче, чем обычно — она что-то делала с воздухом вокруг себя, и Эрик, бежавший рядом, смотрел на это с профессиональным интересом и явно планировал что-то записать.
— Дара, — сказал Эрик на пятом круге.
— Что?
— Ты используешь магию при беге.
— Нет.
— Давление воздуха вокруг тебя распределено неравномерно.
— Это просто ветер.
— Ветра нет.
Пауза.
— Я не специально, — сказала Дара. — Это особенность магии света.
— Я понимаю, — сказал Эрик. — Это интересно.
После шестого круга — упражнения, потом Кестер объявил свободное время. Кестер подошёл к Стефани последним.
— Завтра каникулы, — сказал он.
— Да.
— После каникул — добавим седьмой круг.
Стефани посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
Кестер кивнул и пошёл к следующей группе. Стефани смотрела ему вслед и думала, что седьмой круг — это не наказание. Это следующий шаг. Он просто сказал «следующий шаг». Это было правильно.
* * *
За завтраком в столовой было шумнее, чем обычно.
Последний день перед каникулами — это особое состояние, которое Стефани раньше не знала, потому что в Айнбруке не было академии и не было каникул, а просто была жизнь, которая шла своим чередом. Здесь же двести с лишним студентов одновременно переходили из режима «учёба» в режим «домой», и это создавало особый шум — радостный, немного хаотичный, с тем ощущением лёгкости, которое бывает, когда снимаешь рюкзак после долгой дороги.
Дара говорила про Оврин.
— Оврин — это не просто праздник урожая, — говорила она, размахивая вилкой. — Это целый день и целая ночь. Сначала — дневные торги. Все продают последний урожай, все покупают запасы на зиму. Потом — вечером — большой костёр. Соломенный Хранитель горит, это значит, что урожай принят, земля отдохнёт до весны.
— Соломенный Хранитель? — спросил Томас, который не особо интересовался праздниками.
— Чучело такое, большое. Его делают из соломы от последнего снопа. Украшают. Вечером сжигают — это благодарность. — Дара улыбнулась. — Это очень красиво. Маги света и огня делают огненные фонари, они летят вверх вместе с дымом. Сотни фонариков.
— Магические? — спросил Эрик.
— Бумажные, с огнём внутри. Маги поджигают. Маги воздуха помогают лететь. Остальные просто смотрят и радуются.
— Люблю Оврин, — сказала Стефани. — Особенно ярмарку.
— А что тебе нравится из того, что продают?
— Металл, — сказала Стефани.
Дара засмеялась.
— Что? — сказала Стефани.
— Ты сказала это так, — начала Дара, — как будто металл — это лучшее, что можно продавать на празднике урожая.
— Это лучшее, что можно продавать на любой ярмарке, — сказала Стефани.
Томас что-то написал в блокноте рядом с тарелкой.
— Что ты пишешь? — спросил Эрик.
— Наблюдение, — сказал Томас. — «Ценностная иерархия коррелирует с профессиональной идентичностью. Для Стефани металл — базовая единица ценности в любом контексте».
— Это не наблюдение, — сказала Стефани. — Это просто правда.
— Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Томас.
Эрик согласно кивнул.
Стефани посмотрела на них обоих.
— Вы оба домой едете? — спросила она.
— Да, — сказал Томас. — До Айнбрука вместе, потом, всей семьей на север, к родственникам.
— Я на юг с родителями, — сказал Эрик. — Там сейчас интересные атмосферные явления над побережьем.
— Ты едешь на каникулы изучать атмосферные явления? — спросила Дара.
Эрик подумал.
— Да.
* * *
Урок географии был последним перед обедом.
Ора Далт пришла с большой картой — той самой, которую обычно вешала только для важных тем. Карта была старой, с потёртыми краями и цветными пометками, которые явно добавлялись разными людьми в разное время.
— Сегодня, — сказала она, — мы закрываем тему политической географии первого курса. Семь герцогств, их расположение, торговые пути и административные центры. — Она развернула карту. — Это то, что любой образованный житель Империи должен знать наизусть.
Стефани смотрела на карту и думала о металле. Конкретно — о том, что северные провинции закрываются на зиму, и если академия получает металл оттуда, нужен запас. Она уже написала письмо Грауту с вопросом о поставщиках, но ответа ещё не было.
— Герцогство Восточная марка, — говорила Ора Далт, — граничит с герцогством Айнвальд на севере и с...
Восточная марка. Это там, где рудники. Железо и медь, если я правильно помню с прошлого урока.
— Нынешний правящий дом — Кассель-Олдридж, — продолжала Ора Далт.
Стефани подняла взгляд от блокнота.
Кассель-Олдридж. Двойная фамилия. Мама объясняла — три причины: асимметричный брак, признанный бастард, возвышение за заслуги. Кассель — это граф Кассель, отец Дориана. Олдридж — это... Восточная марка. Герцогство. Что-то в этом важное, но непонятно что. Политика. Наследование.
Она посмотрела на карту.
Что-то про титулы и переходы — она слышала краем уха что-то об этом, но, когда именно это было важным, она думала о металле или о чертеже, или о чём-то ещё, что было конкретным и понятным.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала Ора Далт. — Вы можете назвать административный центр Восточной марки?
Стефани посмотрела на карту.
— Вот этот город? — спросила она, указав на точку у восточной границы герцогства.
— Верно, — сказала Ора Далт. — Маркенбург. — Пауза. — Вы смотрели на карту, а не на конспект.
— Я читаю карты лучше, чем конспекты, — сказала Стефани. — Карта — это как чертёж. Сразу видно, что где.
Ора Далт посмотрела на неё с тем выражением преподавателя, который получил правильный ответ неожиданным способом.
— Хорошо, — сказала она и вернулась к лекции.
Стефани записала: «Кассель-Олдридж — Восточная марка. Двойная фамилия. Спросить маму, когда приеду домой».
Потом закрыла этот вопрос в голове — не потому, что неинтересно, просто сейчас неактуально — и вернулась к вопросу о металлических поставках.
* * *
Последним уроком дня был самоконтроль.
Крас ждала её в аудитории семь — как всегда, у окна, как всегда, с тем выражением человека, который уже знает, что произойдёт, и ждёт, когда произойдёт.
— Перед каникулами, — сказала она, когда Стефани вошла и села, — я хочу дать вам кое-что, с чем можно работать дома.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Сначала — итог последних занятий. — Крас прошлась по аудитории медленно, как всегда. — Вы научились ловить момент между словом и реакцией. Не всегда — но чаще. — Пауза. — Это первый шаг. Второй шаг — научиться делать с этим моментом что-то полезное.
— Что именно?
— Сейчас покажу.
Она остановилась напротив Стефани.
— Когда кто-то говорит слово, на которое у вас есть рефлекс, — сказала Крас, — внутри вас поднимается что-то. Энергия. Намерение. Импульс. Вы это чувствуете?
— Да.
— Этот импульс — это не враг. Это ресурс. — Крас говорила ровно, методично. — Сейчас вы его подавляете — останавливаете и ждёте, пока пройдёт. Это правильно как первый шаг. Но есть шаг второй: не подавить, а перенаправить.
— Куда?
— Куда нужно. — Крас посмотрела на неё. — У вас почти пустые каналы. Но у вас есть видение — оно работает. Когда поднимается импульс, вместо того чтобы его гасить, попробуйте направить его туда. В видение. Посмотреть на что-то вокруг — на материал, на структуру. Использовать энергию импульса для работы восприятия.
Стефани думала.
— Это как... — начала она. — Это как перенаправить поток воды. Вместо того чтобы перекрыть.
— Именно, — сказала Крас.
— Но у меня нет воды. У меня почти пустые каналы.
— У вас есть то, что есть. Даже маленький поток можно направить. — Крас встала рядом. — Попробуем?
— Да.
— Вот этот кусок металла. — Она положила на стол небольшой образец стали. — Я скажу слово. Вы поймаете момент, почувствуете импульс — и вместо того чтобы его гасить, направите его в руку. Посмотрите на структуру.
— Готова, — сказала она.
Крас выдержала паузу.
— Малышка Стефани, — сказала она.
Импульс поднялся — знакомый, моментальный, тот самый, который она уже научилась ловить. Горячий. Направленный.
Стефани поймала его.
И вместо того, чтобы гасить — толкнула в глаза, направив взгляд на руку, которая держала кусок металла.
Видение вспыхнуло ярче обычного — на секунду, только на секунду — и она увидела металл так чётко, как не видела раньше. Зерно, структуру, маленькое включение у правого края, которое она обычно видела, как размытое пятно, а сейчас увидела точно.
Потом всё вернулось к обычному уровню.
Стефани выдохнула.
— Получилось? — спросила Крас.
— Да, — сказала Стефани. — На секунду. Видение стало ярче.
— Хорошо. — Крас взяла металл обратно. — Это принцип. На каникулах — практикуйте. Не ищите повода для раздражения, — она чуть улыбнулась, — просто, когда оно возникает само, пробуйте перенаправить. Куда угодно — в видение, в руки, в слова.
— В слова?
— «Я не малышка» вместо кулака, — сказала Крас. — Это тоже перенаправление. Вы это уже делаете. Просто не знали, что это называется так.
Стефани смотрела на неё.
— А если не получается? — спросила она.
— Тогда не получается, — сказала Крас просто. — Это навык. Навыки надо тренировать. — Пауза. — Вы помните, сколько раз повторяли выпад, прежде чем он получился правильно?
— Много, — сказала Стефани.
— Вот.
Стефани кивнула. Это был честный ответ. Не «всё получится» и не «старайся». Просто: это навык, навыки требуют повторения, вот как повторять.
Она встала.
— Спасибо, — сказала она.
— Хороших каникул, — сказала Крас. — Напишите наблюдения, если будет время.
— Напишу.
* * *
Дилижанс отходил в четыре часа пополудни.
Станция академии была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске. Здесь было людно — первый курс, второй, третий, все разъезжались по домам, и станция, которая в обычные дни принимала одну-две повозки в день, сейчас справлялась с целым потоком.
Стефани пришла с сумкой — той самой, с которой приехала. Плюс блокноты, плюс книги от Мирны Олдт и коменданта второго шпиля, плюс мешочек с мхом-железняком, который она хотела попробовать в закалочном растворе дома, в кузнице Грюнвальда. Медальон — восемнадцатый, тот самый — на шее. Шапка с медвежьими ушками — в сумке, для сна в дороге.
Дара прибежала последней — как обычно, в последнюю минуту, с двумя сумками и шляпной коробкой, которую она держала так, как держат что-то драгоценное.
— Успела! — объявила она.
— Едва, — сказал Томас.
— Но успела, — повторила Дара с достоинством. — Это главное.
Они сели в дилижанс — те же четыре места, что и тогда, два месяца назад, только теперь это был не дилижанс незнакомцев, а дилижанс людей, которые знали, как кто сидит и кто будет читать, а кто говорить, и кто откроет записную книжку через пять минут после отправления.
Эрик открыл записную книжку через четыре.
— Эрик, — сказала Дара.
— Я записываю наблюдения, — сказал он.
— Мы едем домой.
— Я знаю. Это и есть наблюдение.
Дилижанс тронулся.
Академия начала уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее. Семь шпилей. Серый камень с рунными вязями. Западный флигель — её флигель, с новой дверью, которую она покрыла кованной защитой. Библиотечный корпус с окном, в котором почти всегда горел свет.
Стефани смотрела, пока академия не скрылась за поворотом дороги.
Потом отвернулась.
За окном — осенние поля, голые деревья, небо низкое и серое, то самое октябрьское небо, которое не торопится становиться ноябрьским.
— Расскажи еще про Оврин, — попросила она Дару. — У тебя интересно получается.
Дара оживилась немедленно.
— Значит, так, — начала она. — Всё начинается утром, с торговых рядов. Соломенный Хранитель стоит в центре площади с самого рассвета — его делают накануне, всей деревней или кварталом. Я один раз плела ему косу, мне было девять лет, и коса получилась кривой, но все сказали, что это к урожаю.
— Соломенное чучело — это от чего традиция? — спросил Томас.
— Старая, — сказала Дара. — Очень старая. Говорят, ещё до магии — люди делали Хранителя, чтобы земля видела: мы помним, что ты дала. Потом магия пришла, а традиция осталась. — Она пожала плечами. — Хорошие традиции остаются.
— А фонарики? — спросил Эрик.
— Фонарики — это уже позже. Когда маги стали частью праздников. Бумажные фонари на деревянном каркасе, внутри — свеча. Маги огня или света поджигают, маги воздуха помогают подняться. Их запускают вечером, когда горит Хранитель. — Дара смотрела в окно. — Они летят вверх, и выглядит это как... как будто земля отпускает всё лишнее, все беды и ненастья. И оно уходит в небо.
В дилижансе помолчали.
Стефани смотрела в окно на голые деревья и думала о кузнице. О том, как пахнет горн Грюнвальда — немного иначе, чем её горн во флигеле, потому что у него уголь другой, и меха старые, с особым звуком. О медальонах на стене — семнадцать штук, которые он нашёл сам и повесил. О том, что мама, наверное, уже готовит что-то на кухне, и пахнет оттуда лавандой и зверобоем. О папе, который скажет что-нибудь про апперкот или попробует дать пару новых уроков рукопашного боя.
* * *
Айнбрук встретил их запахом дыма и пирогов.
Не одновременно — сначала дым, потому что город готовился к Оврину и где-то уже жгли сухие ветки и прошлогоднюю солому, а потом запах пирогов, потому что станция была рядом с пекарней, и пекарня работала в полную силу перед праздником.
Дилижанс остановился.
Дара немедленно начала доставать шляпную коробку — ту самую, которую она всё путешествие держала на коленях, потому что в багаж не доверяла.
— Дара, — сказал Томас.
— Я просто надену, — сказала Дара. — Мы не в академии, здесь можно.
Она открыла коробку. Достала шляпу — широкополую, с лентой, ту самую, которую академия видела ровно один раз в первый день физкультуры, после чего Кестер сказал «снять», и шляпа ушла в коробку на весь семестр.
Надела.
Шляпа немедленно съехала на глаза.
— Вот, — сказала Дара из-под полей. — Вот теперь хорошо.
— Ты ничего не видишь, — сказал Эрик.
— Я чувствую, — сказала Дара с достоинством.
Она встала первой — как всегда, потому что всегда куда-то спешила — и шагнула к выходу из дилижанса.
Ступенька встретила её ровно так же, как два месяца назад.
Дара споткнулась, вывалилась наружу, поймала себя одной рукой за поручень, шляпа съехала окончательно и теперь висела на затылке, шляпная коробка полетела вперёд.
Её поймали.
Не одной рукой в воздухе, как в первый раз — на этот раз чьи-то руки поймали коробку снаружи, у ступенек.
Дара выпрямилась. Поправила шляпу. Посмотрела.
Перед ней стояла молодая женщина — очень похожая на Дару, только чуть старше и в шляпе, которая сидела правильно.
— Ты опять, — сказала женщина.
— Марта! — Дара обняла её немедленно, уронив шляпу окончательно. — Ты приехала встречать!
— Мама послала, — сказала Марта. — Она сказала: «Поезжай, иначе она опять упадёт». — Пауза. — Мама была права.
Стефани вышла следом — аккуратно, с сумкой, придерживая блокноты. Огляделась.
Айнбрукская станция была такой же, как она её помнила — навес, скамейки, расписание на доске. Та же доска, те же скамейки. Только народу сейчас было больше — Оврин завтра, и город готовился.
Потом она увидела их.
Папа стоял, заложив руки за спину — та самая поза, та самая прямая спина. Рядом — мама, в светлом плаще, с той лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли как подпись.
Мама уже плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды.
Стефани шагнула вперёд. Потом ещё. Потом побежала — не быстро, но побежала, потому что, когда видишь их после двух месяцев, ноги сами решают темп.
Объятие было тёплым и пахло лавандой и металлом, и домом.
— Явилась, — сказал папа в её макушку.
— Явилась, — согласилась она.
— Похудела.
— Нет.
— Похудела, — повторил он. — Но это ничего. Мама приготовила много вкусного.
— Леон, — укоризненно сказала мама.
— Что? Это правда.
Стефани засмеялась — тем коротким смехом, который бывает от облегчения, когда всё на своих местах и всё как надо.
Потом отстранилась и посмотрела на друзей.
Томаса встречала пожилая женщина с той же аккуратностью в движениях. Они обнялись сдержанно и сразу пошли в сторону — Томас что-то говорил, она слушала.
Эрика встречал отец — высокий, с записной книжкой в кармане пиджака. Они не обнялись — пожали руки, потом отец достал записную книжку, и они оба начали что-то обсуждать, указывая на небо и записывая.
Дара стояла в окружении сестры и ещё двух человек, которые, судя по сходству, тоже были родственниками. Шляпа была у неё в руках.
Стефани смотрела на это всё секунду.
Потом почувствовала папину руку на плече.
— Кузница соскучилась, — сказал он.
— Я тоже, — сказала она, снова обняв его.
Они пошли домой.
Солнца нет и пока не будет, поэтому только такие фото. Я значит торопилась, торопилась к открытию нового магазина, а сегодня написала, что партия готова и узнала, что магазин не открывается еще, и когда открываться будет - одному Ктулху известно)
В процессе активно участвовала сосиска
Потому что звезда в доме одна, и фоткать надо только только ее))
На первый взгляд кажется, что молния бьет куда попало: сегодня в дерево, завтра в поле, послезавтра — в какого-нибудь бедолагу, который после этого еще и дает интервью.
Но все не так хаотично. У молнии есть свои "любимые" точки — и объясняется это вовсе не мистикой, а физикой.
Молния всегда ищет самый легкий путь между облаком и землей. Она возникает там, где электрическому разряду проще пробить воздух и добраться до поверхности. Поэтому молния чаще бьет туда, где подходящие условия стабильно присутствуют или возникают снова и снова.
Высокие объекты — главные кандидаты. Небоскребы, радиовышки, одинокие деревья на возвышенности. Чем сильнее объект возвышается над окружающей поверхностью, тем проще молнии "дотянуться" до него.
Но дело не только в высоте. Важны также форма объекта и то, насколько хорошо он проводит электричество. Заостренные выступы, металлические конструкции, мокрая древесина и влажная почва могут становиться более удобными участками для разряда: электрическое поле рядом с ними усиливается, а путь к земле оказывается проще.
Кроме того, есть места, где молнии бьют особенно часто. Обычно это районы с высокой влажностью, сильными восходящими потоками теплого воздуха и подходящим рельефом. В таких условиях грозовые облака формируются регулярно, а разряды нередко "предпочитают" одни и те же удобные точки.
И еще интересный факт: разряд, прошедший через воздух, на доли секунды оставляет после себя "пробитый" (ионизированный) канал, фактически прокладывая путь следующему разряду. Поэтому повторные удары в одно и то же место — норма, а не аномальная редкость.
Так что молния — далеко не хаотичное проявление "гнева Зевса", а природное явление со своими закономерностями. В некоторых местах эти закономерности проявляются особенно ярко: молнии возвращаются туда снова и снова, превращая такие точки в настоящие "мишени" для грозы.
У нас сейчас бабулька лет восьмидесяти, маленького роста, такая знаете "вам помочь может быть дорогу перейти?", велосипед купила. Наши продаваны начали как обычно, сколько лет внукам, вес... Вроде бы обычный случай, велосипед, ну на подарок наверное. Бабулька заявила, подберите под меня! Говорит давно хотела, новый, красивый и с переключением скоростей, чтоб легко было крутить педали, а тут выдался случай. Попросила помочь загрузить в такси, говорит дома буду учится.
Задумался про разные свои отговорки, время, лень, возраст не тот...
Для тех, кто не знаком с челленджем, правила тут.
Для ЛЛ: выбираем слово, а потом всю неделю фотографируем всё, что с ним ассоциируется :)
Вы сможете изменить свой выбор.
Пришел со смены, завтракаю... этот товарищ упер лук)
Я ему с улицы разной травы приношу, он ее жует, но к зеленому луку неравнодушен - потом гоняет его, играет))
О, неожиданно.
Ну чего ты, он же поиграет и отдаст )))
Надписей я рядом не видела, но подозреваю что-то противопожарное. Судя по информации в музее основные критичные проблемы подлодок или пожар, или детонация торпед (с пожаром). Опять же много аккумулято...