Вообще, получилось скорее кринжово, чем крипово, но что есть, то есть (чет не умею я в страшненькие вещи, да и в такую сильную контрастность обычно не лезу..)
Не потому что снова не спала — на этот раз она легла в разумное время и проснулась сама, без горна физрука Кестера, за добрых полтора часа до общей зарядки. Просто работа ждала, и откладывать её не было смысла.
Эскиз она набросала ещё вчера вечером — быстро, в несколько линий, но достаточно точно, чтобы видеть результат до того, как он появится в металле. Это было одним из первых навыков, которым учил Грюнвальд: видеть готовую вещь раньше, чем начинаешь её делать. Не примерно, не «как получится» — точно. Металл чувствует неуверенность. Металл работает так, как ты о нём думаешь.
Амулет для Мирны Олдт должен был быть другим.
Совсем другим, не как медальон с буквой «С».
Стефани смотрела на эскиз и думала о руках преподавательницы — округлых, тёплых, привыкших перебирать травы, — и о том, что такие руки держат вещи иначе, чем кузнечные. Мягче. Бережнее. Вещь для таких рук должна быть лёгкой, с хорошим балансом, с поверхностью, которая приятна на ощупь, а не только красива на вид.
И с травами.
Это было главным.
Стефани выбрала три растения — чертополох, пустырник и зверобой. Первые два она знала по виду, третий — по запаху, потому что мама иногда заваривала зверобой при простуде и запах был характерный, немного горьковатый, немного смоляной. Все трое красиво ложились в металл: чертополох — геометрия острых листьев, хорошо читается в тонкой чеканке; пустырник — мелкие круглые цветы, требуют терпения, но результат стоит; зверобой — тонкие стебли с маленькими звёздчатыми соцветиями, это уже было настоящей ювелирной работой, почти на грани возможного для обычного инструмента.
Стефани взяла малый молоток.
Горн уже горел — она разожгла его первым делом, прежде чем даже подошла к верстаку. Горн должен гореть раньше, чем начинается работа: металл капризничает, если его нагревают второпях.
Для амулета она взяла серебристую сталь — не настоящее серебро, просто сталь с высоким содержанием никеля, которая при полировке давала почти серебряный отблеск. Красиво. И прочнее, чем серебро, которое мягкое и царапается.
Работа была тонкой.
Не той работой, где молот говорит громко и металл слушается через силу. Тихой работой — когда слышно, как инструмент касается поверхности, когда каждый удар не сильнее, чем нужно, и линия либо получается с первого раза, либо не получается вовсе.
Стефани работала и не думала ни о чём постороннем.
Это было лучшее в ремесле — что оно не оставляло места для посторонних мыслей. Не было ни вчерашнего утра, ни Мирны Олдт на ректоре, ни шапки с ушками, ни стыда, который она методично обрабатывала весь вечер. Было только — вот линия, вот угол, вот лист чертополоха, который нужно выбить чуть глубже у основания, чтобы он казался объёмным.
Чертополох вышел хорошо.
Пустырник потребовал трёх попыток на первый цветок — мелкие лепестки не прощают спешки — но потом пошёл ровно.
Зверобой она оставила напоследок, когда рука уже вошла в ритм и пальцы знали, как держать инструмент для такой тонкости.
Стебли получились живыми.
Она не знала, как иначе объяснить — просто иногда металл решает стать живым, и ты это чувствуешь в момент удара, когда линия идёт чуть иначе, чем ты задумал, но правильнее. Грюнвальд называл это «металл договорился с инструментом». Стефани не знала, правда это или красивые слова, но результат был именно таким — стебли зверобоя на амулете слегка изгибались, как настоящие, под несуществующим ветром.
Она отполировала поверхность.
Добавила петлю для цепочки — тонкую, аккуратную.
Положила амулет на верстак и посмотрела на него.
Это была хорошая работа.
Не потому что она сама так решила — просто она умела видеть разницу между «сделано» и «сделано хорошо». Это был один из немногих навыков, которые не требовали посторонней оценки: либо ты видишь линию правильной, либо нет.
Линии были правильными.
«Девятнадцатый», — подумала она. — «И первый не для себя».
* * *
В дверь постучали.
Стефани не сразу подняла голову — она заканчивала полировку, и последние движения требовали внимания не меньше, чем первые удары. Потом всё-таки подняла.
В дверях стоял физрук Кестер.
Горн висел на шее. В руках — записная книжка, в которой он, судя по всему, отмечал явку. Лицо у него было то, с которым приходят говорить о прогуле.
Он посмотрел на вспотевшую от работы Стефани.
Потом — на верстак с инструментами. На горн. На малый молоток, который она держала. На амулет, лежащий на полировочной ткани.
Потом снова на Стефани.
Хмыкнул и сделал пометку в записной книжке — Стефани не видела какую — и ушёл, не сказав ни слова.
Стефани проводила его взглядом.
«Интересно», — подумала она.
Потом пожала плечами и вернулась к полировке.
* * *
На занятия она пришла в платье.
Это было, строго говоря, не запланировано — просто утром, после кузницы, она пошла помыться и переодеться и взяла платье, потому что оно висело ближе всего и потому что после тонкой работы с металлом хотелось чего-то другого на ощупь. Лёгкого. Тёмно-синего, с узкими манжетами и высоким воротником — не парадного, просто хорошего, сшитого на заказ у той же портнихи, что и всё, что носила Леонора Лютенберг, потому что Леонора считала, что вещи должны быть сделаны правильно или не сделаны вовсе.
Стефани думала об этом принципе применительно к металлу — правильно или никак — и не замечала, как выглядит со стороны.
Дара заметила.
— Ты... — сказала Дара, когда они встретились у входа в учебный корпус. — Ты в платье.
— Да.
— У тебя не до конца высохли волоы. Ты работала в кузнице?
— Да, делала одну безделицу.
— Стефани. — Дара взяла её за руку и повернула к свету. — Посмотри на себя. Ты понимаешь, что происходит?
Стефани посмотрела на себя. Тёмно-синее платье. Манжеты застёгнуты. Волосы убраны — не в косу, как обычно для кузницы, а в низкий узел, потому что коса была бы слишком простой для платья.
— Я выгляжу нормально, — сказала она.
— Ты выглядишь как герцогиня, — сказала Дара. — А не девушка, которая только что закончила махать молотом в кузнице и вышла на прогулку.
— Ты мне льстишь! — Смутилась Стефани.
— Это правда, — сказала Дара. — Всё именно так, как я сказала.
Тут к ним подошёл Томас, посмотрел, кивнул.
— Хороший баланс, — сказал он. — Строгость и детали. Это элегантно.
— Это случайно, — сказала Стефани, еще сильнее покраснев.
— Нет, — сказал Томас. — Случайность в выборе вещей — это привитый вкус. А вкус прививают годами.
Эрик не сказал ничего — просто посмотрел и начал что-то писать в записной книжке, которую он таскал везде, и подняв большой палец, пошёл дальше. Стефани решила не спрашивать, что именно он записал.
На математике Вейс не заметил — или не подал виду, в отличии от однокурсников, которые хвалили ее вид, вызывая смущение и неловкость.
На основах магии сосед по парте, незнакомый первокурсник, который случайно сел рядом и явно пожалел об этом в начале занятия, к середине занятия смотрел в её сторону с видом человека, который пытается сформулировать вопрос и не находит подходящего предлога.
На физике Мирр заметил — бросил взгляд, задержал его на секунду дольше, чем обычно, и вернулся к доске с тем же удовлетворённым видом точного человека, который отметил деталь и внёс её в общую картину.
Стефани всё это замечала краем внимания.
Большей частью она думала о зверобое — о том, правильно ли она выбила стебли, правильно ли лёг последний лепесток пустырника, и не слишком ли глубокая чеканка на крайнем листе чертополоха.
После физики она пошла к корпусу травоведения.
* * *
Мирна Олдт была в своём кабинете — небольшом, тёплом, пахнущем так, что запах был почти видимым: сухие травы, немного воска, немного чего-то терпкого и смолистого, что Стефани не смогла идентифицировать, но запомнила. На полках стояли пучки трав в скляночках— аккуратные, подписанные, с датами сбора. На столе — несколько открытых книг и кружка с чаем.
Сама Мирна Олдт сидела за столом и что-то писала.
Подняла взгляд, когда Стефани вошла, постучав.
Пауза.
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказала она.
— Да, — сказала Стефани. — Я пришла... — Она достала амулет. — Тогда утром я сказала «прошу прощения», но это было в пять утра перед ректором, и это было явно недостаточно. — Пауза. — Я сделала это. В качестве нормального извинения.
Она положила амулет на стол перед Мирной Олдт.
Преподавательница посмотрела на него.
Взяла — осторожно, как берут что-то хрупкое, хотя сталь была прочной и ничего хрупкого в ней не было. Просто некоторые вещи заслуживают осторожности независимо от прочности.
Повернула к свету.
Молчала.
Стефани ждала. Она умела ждать — кузница учит ждать правильно, не тревожно, а терпеливо, как ждёт металл нужной температуры.
— Это... — начала Мирна Олдт.
— Чертополох, пустырник и зверобой, — сказала Стефани. — Я выбрала по тому, как они выглядят в металле. Если хотите другие растения — могу переделать.
— Нет, — сказала Мирна Олдт быстро. — Нет, не нужно переделывать.
Она встала.
Стефани не ожидала этого — не ожидала, что девяносто восемь килограммов тепла и уюта поднимутся из-за стола и обнимут её с той совершенно искренней теплотой, которая бывает только у людей, привыкших обнимать без предупреждения и без стеснения.
Объятие было крепким.
Стефани секунду не знала, что делать с руками, потом решила проблему практически — просто обняла в ответ. Мирна Олдт пахла лавандой и зверобоем и ещё чем-то тёплым, что Стефани не могла назвать, но что напоминало кухню дома Фламберг-Лютенбергов в воскресное утро.
— Такие мастерицы, — сказала Мирна Олдт в её макушку, — редко появляются в академии. Редко и ненадолго, потому что их быстро переманивают в столицу. — Она отстранилась и посмотрела на Стефани с видом человека, принявшего решение. — Я сейчас налью чай. Садитесь.
Это был не вопрос.
Стефани села.
* * *
Чай у Мирны Олдт был другим.
Не плохим — просто другим, чем дома. Дома мама заваривала воду точно, как положено для каждого вида — температура, время, пропорции. Мирна Олдт заваривала иначе: по запаху, по цвету, по тому, как трава себя вела в горячей воде.
— Вот смотри, — сказала она, подвигая к Стефани кружку, — зверобой не любит кипяток. Он горчит. Ему нужна вода семидесяти градусов, не выше. Как определить без термометра? По пару — когда пар идёт лениво, почти неохотно, вот тогда.
Стефани смотрела на пар над своей кружкой.
«Ленивый пар», — подумала она. — «Как металл при тёмно-красном калении — не горит, но работает».
— Я хотела спросить, — сказала Стефани, набравшись смелости. — Вы знаете про травы в металлургии?
Мирна Олдт посмотрела на неё.
— В закалочных растворах, — уточнила Стефани. — Я слышала про ольховую кору, но не знаю точно, что она даёт, и не знаю, что ещё используется.
Это было как открыть правильную дверь в правильной библиотеке.
Мирна Олдт поставила свою кружку, придвинулась к столу и начала говорить.
Она говорила про ольховую кору — что дубильные вещества в ней слегка взаимодействуют с железом, создавая тонкую тёмную плёнку. Не настоящая защита — но старые мастера говорили, что металл после такой закалки ржавеет медленнее. Про кору дуба — то же самое, только грубее, больше для инструментов, чем для клинков. Можжевеловый уголь считался «живым» — плотным, смолистым, дающим хороший углерод для цементации.
Потом про крапиву — настой крапивы иногда давал стали лёгкий зеленоватый оттенок; считалось, что такая поверхность меньше боится сырости. Про полынь говорили, что она «успокаивает металл» при закалке. Мирна не была уверена, влияет ли она на твёрдость — но поверхность после неё получалась чистой и плотной.
Стефани записывала.
Быстро, угловатым почерком, сокращая там, где понимала с полуслова, разворачивая там, где нужно было зафиксировать точно.
— А горение трав в горне? — спросила она. — Если добавить в уголь?
Мирна Олдт посмотрела на неё с видом человека, которому задали именно тот вопрос, который она ждала.
— Это уже сложнее, — сказала она. — И интереснее. Садись поудобнее.
Стефани пересела поудобнее.
За окном кабинета шёл мелкий дождь — тот осенний дождь, который не торопится, просто идёт, потому что так положено. На полках тихо пахли травы. Кружка с зверобоем остывала правильно, медленно.
Мирна Олдт говорила.
Стефани записывала и думала, что это, пожалуй, лучший урок из всех, что она получила в академии за две недели. Не потому что официальный — как раз потому что нет. Потому что это был разговор двух людей, которые знают своё дело, и дела их неожиданно оказались соседями.
Она заполнила четыре страницы блокнота.
Потом спохватилась — посмотрела на окно, на угол падения дождя, прикинула время.
— Мне нужно на обед, — сказала она. — До фехтования час.
— Иди, — сказала Мирна Олдт. — И приходи ещё. У меня есть книга по использованию растительных компонентов в стариной металлургии — старая, не очень точная, но интересная. Дам почитать.
Стефани встала.
— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись и поклонившись.
— Это я тебя благодарю, — сказала Мирна Олдт и тронула амулет на столе. — За работу.
* * *
В столовой уже сидели все трое.
Дара — с тарелкой, которая была слишком полной для одного человека, но Дара ела с той же искренней энергией, с которой делала всё остальное. Стефани решила, что это как то связано с её даром. Томас — с книгой рядом с тарелкой, открытой на нужной странице, хотя во время еды не читал, просто держал под рукой. Эрик — с кружкой горячего чая и видом человека, которому еда менее интересна, чем то, что происходит за окном. Скорее всего так оно и было.
Стефани села, поставив поднос с едой, на котором еды было не меньше, чем у Дары.
— Как травовед? — немедленно спросила Дара, смакуя салатик.
— Хорошо, — сказала Стефани, искренне и тепло улыбнувшись, заставив Эрика поперхнуться чаем. — Она знает про ольху в закалочных растворах.
— Это замечательно, — сказала Дара тоном «я не знаю, что это, но рада за тебя».
— Полынь немного меняет смачивание поверхности при закалке, — добавила Стефани. — В критической зоне охлаждение идёт чуть иначе.
— Это, — сказал Томас, — на самом деле интересно с точки зрения химии.
— Да. Мирр будет доволен, когда я принесу это на физику.
Дара смотрела на них обоих.
— Вы оба, — сказала она, — одинаково смотрите на мир. Всё либо физика, либо химия, либо как это работает.
— А как иначе? — спросила Стефани.
— Ну... — Дара помахала вилкой. — Я смотрю на магию и думаю: красиво. Ты смотришь на магию и думаешь: как?
— «Как» — это тоже красиво, — сказала Стефани.
— Ты ещё не начала практику? — спросил Эрик, оторвавшись от окна.
— Нет. — Стефани закрыла блокнот. — Вэнн говорит, что сначала нужна теоретическая база. — Пауза. — Я понимаю почему. Но это... — Она остановилась.
— Сложно, — сказал Томас.
— Да, — согласилась она. — Все знают, что умеют. Ты — ментальный маг, Эрик — воздух, Дара — свет. Вы уже умеете немного контролировать свою силу. А я... — Она посмотрела на правую руку. — Я не знаю, что у меня происходит, когда происходит. Я узнаю постфактум, когда кто-то уже летит.
Дара положила вилку.
— Ты помнишь, что ты сказала на уроке физики? — спросила она.
— Про молот?
— Про молот. «Я это делала. Слов не знала». — Дара пожала плечами. — Ты делаешь зачарование. Слов пока не знаешь. Придут слова.
Стефани посмотрела на неё.
«Придут слова», — повторила она мысленно.
Это было, пожалуй, самым точным из всего, что Дара говорила за всё время. А Дара говорила много.
— Ладно, — сказала Стефани. — Сейчас — фехтование.
— Удачи, — сказал Томас. — Крайт интересный преподаватель.
— Он на прошлом занятии сказал, что поставит сегодня против меня Касселя, — сказала Стефани.
Пауза за столом.
— Удачи, — повторил Томас.
* * *
Зал для фехтования пах деревом и кожей — кожаными ручками учебных клинков, кожаными перчатками, тем особым запахом, который бывает в помещениях, где регулярно работают телом. Не неприятный запах — рабочий.
Крайт стоял у стойки с клинками.
Первокурсники выстроились.
— Сегодня — спарринги, — сказал он. — Попарно. Цель не победить. Цель — применить то, что разбирали на прошлых занятиях. Стойка, хват, шаг, выпады. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — Пары я назначил еще в прошлый раз, но повторю их, что бы никто не ошибся.
Он диктовал пары методично, с видом человека, который видит что-то в каждом из студентов и составляет комбинации не случайно.
— Лютенберг-Фламберг. Кассель.
Стефани выдохнула, внутреннее она надеялась, что учитель передумает.
Дориан Кассель не показал своих эмоций, только слегка кивнул. Взял клинок. Встал напротив.
Они смотрели друг на друга.
Между ними было двадцать сантиметров разницы в росте, несколько килограммов разницы в весе и один инцидент в главном зале на второй день, который ни один из них не упоминал вслух, но который висел в воздухе вполне ощутимо.
— Начали, — сказал Крайт.
Кассель двигался хорошо.
Это Стефани отметила честно, без обид — он двигался хорошо, с тем лёгким ритмом, который бывает у людей, начавших фехтование рано, в детстве. Не показная элегантность, а именно рабочая лёгкость: клинок в нужном месте в нужный момент, шаг поставлен, запястье работает правильно.
Она держалась.
Уходила, принимала удар на гарду, отвечала там, где видела возможность. Но возможностей было мало — он лучше знал оружие, это было просто фактом, и злиться на факт было бессмысленно.
«Смотри», — сказала она себе. — «Просто смотри».
Это был кузнечный принцип: прежде чем бить, смотри. Металл всегда говорит тебе, что с ним не так — если смотреть правильно. Неравномерный цвет при нагреве, лёгкая асимметрия поверхности, звук под молотком, который чуть не такой, каким должен быть.
Она смотрела на клинок Касселя.
Он был учебным — тупым, с гардой, стандартным. Как все остальные на стойке. Но не совсем как все остальные.
Там, чуть выше середины клинка, на правой плоскости — едва заметное уплотнение. Она бы не увидела, если бы не смотрела именно так, как смотрят на металл: не на поверхность, а через поверхность.
Небольшое утолщение. Неравномерность структуры. Брак при отливке или при заточке — неважно. Важно то, что в этом месте металл держал нагрузку иначе, чем должен. Чуть хуже. Чуть менее надёжно.
«Вот и ты», — подумала Стефани, зачем-то облизнув верхнюю губу.
Она дала Касселю сделать ещё один выпад — ушла, отступила на полшага, как будто теряла позицию. Он двинулся вперёд, клинок пошёл в сторону её правого плеча — стандартная атака, хорошая, правильная.
Она не уходила от неё.
Она приняла на свой клинок — жёстко, не мягко, не перенаправляя, а именно жёстко, с вложением, с поворотом корпуса, с тем самым весом через переднюю ногу, который Крайт называл «неправильным хватом, но хорошим вложением».
Удар пришёлся точно в точку брака, не выше, не ниже, благодаря навыку кузнеца.
Звук был не тот, которого ждёшь от учебных клинков при столкновении.
Металл лопнул.
Чисто, по линии брака — именно там, где должен был, если смотреть правильно и ударить правильно.
Верхняя часть клинка Касселя описала дугу — небольшую, аккуратную — и упала плашмя точно на носок его ботинка.
Тишина.
Кассель смотрел на обломок клинка у своего носка. Потом на оставшуюся в его руке рукоять с куском металла. Потом на Стефани.
Стефани стояла с целым клинком и выражением человека, который сделал то, что сделал, и теперь обрабатывает последствия, того, что получилось.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал Крайт.
Голос у него был особенный — тот голос, который бывает, когда человек одновременно сердится и не сердится, и сам не может определить, чего больше.
— Да? — сказала Стефани.
— Это учебное оружие.
— Да.
— В нём был дефект?
— Да.
— Вы его увидели.
— Да.
Крайт смотрел на неё секунду. Потом перевёл взгляд на сломанный клинок. Потом обратно.
— Хват у вас кузнечный, — сказал он. — Ноги поставлены неправильно. Техники атаки — никакой. — Пауза. — Но увидеть дефект в чужом оружии и использовать его — это не техника. Это наблюдательность. — Ещё пауза. — Это важнее техники. Технику можно выучить. А видеть недостатки врага или его экипировки — это мастерство.
— Мне поставят в счёт клинок? — спросила Стефани.
— Нет, — сказал Крайт. — Оружие с дефектом не должно быть в обороте. Он мог сломаться в более опасной ситуации и мы бы получили раненого студента, в лучшем случае. — Он подобрал обломок. — Это моя ошибка. Я не перепроверил оружие перед занятием.
Он сказал это совершенно ровно, без раздражения — с тем спокойствием человека, который умеет признавать ошибки, потому что ошибки исправляются, а не замалчиваются.
Кассель всё это время молчал.
Стефани посмотрела на него.
У него было лицо человека, который переживает несколько вещей одновременно и не даёт ни одной из них выйти наружу. Хорошая дисциплина.
— Поединок продолжать? — спросила она.
— Нет, — сказал Крайт. — Сегодня достаточно. Следующая пара.
* * *
После фехтования они шли обратно все четверо.
Дара держала Стефани за руку и шла чуть быстрее необходимого — у неё было много энергии, которая требовала движения.
— Ты сломала его клинок одним ударом! — восторженно сказала она.
— Клинок был с дефектом.
— Ты сломала клинок Касселя.
— Дефектный клинок Касселя.
— Это одно и то же с точки зрения результата, — заметил Томас.
— С точки зрения металлургии — не одно и то же, — сказала Стефани.
— Он смотрел на тебя, — сказала Дара. — После того как клинок упал. Он так смотрел.
— Как?
Дара подумала.
— Как человек, который пересматривает классификацию, — сказала она.
Томас кивнул.
— Точно, — сказал он.
Стефани подумала об этом.
«Пересматривает классификацию», — повторила она мысленно. — «Это, наверное, хорошо. Или плохо. Непонятно».
— Эрик, — позвала она. — Ты записал?
— Разумеется, — сказал Эрик.
— И что ты записал?
— Что дефект в металле виден, если знать, как смотреть. — Пауза. — И что это, вероятно, связано с твоим зачарованием. Ты видишь структуру материала иначе, чем обычный человек.
Стефани остановилась.
Остальные тоже остановились.
— Ты думаешь, я вижу дефекты потому что зачарователь?
— Я думаю, что это очень вероятно, — сказал Эрик. — Зачарование работает через понимание свойств материала. Понимание может работать на уровне восприятия. — Пауза. — Это интересная граница твоего таланта.
— Эрик, ты опять... — начала с легким возмущением Дара.
— Ты увидел то, о чем я никогда не задумывалась, — опередила её Стефани. — И ты, вероятно, прав.
Дара посмотрела на Стефани.
— Ты думаешь, ты видишь металл иначе?
Стефани подумала о клинке Касселя. О том, как она увидела утолщение — не просто заметила, а именно увидела, как видят что-то, что не должно быть там, где оно есть.
— Я всегда думала, что это просто опыт, — сказала она медленно. — Что мастер Грюнвальд просто научил меня смотреть правильно. — Пауза. — Может, и он тоже. Но, возможно, не только он.
* * *
Вечером они пришли в кузницу сами.
Не по приглашению — просто пришли, все трое, когда Стефани уже разжигала горн. Дара постучала в дверь и спросила «Можно?» тоном, который означал «А мы уже здесь». Томас вошёл и сразу нашёл место у стены — там, где можно было сидеть и наблюдать, не мешая. Эрик встал у двери с записной книжкой.
Стефани посмотрела на них.
— Вы пришли смотреть?
— Ты после ужина сказала, что будешь чинить клинок, — сказала Дара.
— Крайт отдал мне обломки, сказал, что все равно на выброс, — сказала Стефани. — Да, буду. — Пауза. — Но это долго и неинтересно.
— Интересно, — сказал Томас.
— Неинтересно для тех, кто не понимает.
— А ты объясняй, — просто сказал Томас. — Тогда будет интересно.
Стефани посмотрела на него.
Потом на горн, который уже начинал разгораться.
— Ладно, — сказала она.
Она взяла оба обломка клинка и положила на верстак рядом. Жест был привычным — как раскладывают инструменты перед работой, каждый на своё место.
— Смотрите на линию разлома, — сказала она. — Вот здесь. — Она показала пальцем. — Видите, как она идёт?
Они смотрели.
— Ровно, — сказал Томас.
— Почти ровно, — поправила Стефани. — Видите, где она чуть уходит в сторону? Вот здесь. Это значит, что в этом месте структура была неоднородной ещё до того, как клинок треснул. Металл рос вокруг пузырька или включения при отливке заготовки. — Она взяла обломок. — Если бы я пыталась просто сварить эти два куска, шов бы держал до первой серьёзной нагрузки. Потому что проблема не в шве — проблема вот здесь. — Она провела пальцем по линии чуть в стороне от разлома.
— Ты видишь это? — спросил Эрик.
— Да. — Стефани положила обломок. — Сейчас я вырежу этот участок. Оба куска станут немного короче, зато шов будет на чистом металле. Потом — сварка. Потом — проковка шва, выравнивание, нормализация. Потом — закалка.
— Это долго, — сказала Дара.
— Да. Но быстрее, чем отливать новый клинок.
— Ты будешь всё это делать сейчас?
— Только до сварки. Закалку завтра — она требует холодной головы и полной концентрации.
Стефани взяла зубило.
— Не отходите от стены, — сказала она. — Когда работает зубило, летит окалина.
Они отошли к стене.
Горн разгорелся. Жар волной пошёл по мастерской — не неприятный, привычный Стефани и очевидно новый для всех троих: Дара слегка подалась назад, Томас сделал шаг в сторону, Эрик немедленно записал что-то.
Стефани положила первый обломок в горн.
— Сейчас я его нагрею до нужной температуры, — сказала она, не оборачиваясь. — Какой — определяю по цвету. Тёмно-красный — ещё не готово. Вишнёвый — скоро. Ярко-оранжевый — работаем.
— Ты определяешь температуру по цвету? — спросил Томас.
— Да.
— Всегда?
— Есть инструменты для измерения, — сказала Стефани. — Но опытный кузнец знает по цвету точнее, чем большинство инструментов. Металл не врёт.
— В отличие от людей, — сказала, задумавшись, Дара.
— В отличие от людей, — согласилась Стефани.
Она смотрела на горн.
Металл начинал светиться — сначала еле заметно, потом ярче. Тёмно-красный. Вишнёвый, как и говорила. Ещё немного.
— Когда металл нагревается, — сказала она, — кристаллическая решётка меняется. На занятии по физике Мирр объяснял про состояния вещества — твёрдое, жидкое, газообразное. Но у металлов есть промежуточные состояния. Когда сталь при ковке горячая, она не мягкая — она пластичная. Это разница. Мягкое течёт. Пластичное держит форму, но соглашается с инструментом.
— Соглашается, — повторила Дара.
— Да. — Стефани взяла щипцы. — Металл всегда или сопротивляется, или соглашается. Задача кузнеца — понять, когда и что, и работать с этим, а не против.
Она вынула первый обломок из горна.
Ярко-оранжевый — правильно.
Положила на малую наковальню. Взяла зубило.
— Смотрите на шов, — сказала она. — Я уберу вот этот участок с дефектом.
Удар был коротким, точным. Окалина брызнула в стороны — Дара слегка вскрикнула, Томас не двинулся, Эрик написал что-то.
Металл лёг как надо.
— Хорошо, — сказала Стефани сама себе.
— Это больно? — спросила Дара.
Стефани подняла взгляд.
— Металлу?
— Да.
Пауза.
— Не знаю, — сказала Стефани честно. — Иногда кажется, что да. — Она положила обломок обратно в горн — медленно дойти до рабочей температуры для следующего этапа. — Но если больно, это нужная боль. Как когда мышца болит после правильной нагрузки.
— Философия кузнеца, — сказал Томас.
— Философия металла, — поправила Стефани, обработав второй обломок и вернув его в горн. — Я просто слушаю.
Дара посмотрела на горн. На обломки клинка. На Стефани, которая стояла у наковальни с тем выражением сосредоточенного спокойствия, которое бывает у людей на своём месте.
— Ты знаешь, — сказала Дара тихо, — что это красиво? То, что ты делаешь.
Стефани посмотрела на неё.
— Это ремонт сломанного клинка.
— Нет, — сказала Дара. — Это ты. Ты красиво делаешь.
Стефани открыла рот. Закрыла. «Я не умею принимать комплименты», — поняла она. — «Надо учиться. Это тоже навык».
— Спасибо, — сказала она.
Это вышло немного неловко. Но честно.
Горн гудел. Металл доходил до рабочего состояния. За окном академия жила своей вечерней жизнью — где-то смеялись, где-то шли по коридору с быстрыми шагами, в библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.
Они сидели и стояли в кузнице — четверо первокурсников, которые еще недавно были незнакомцами в дилижансе — и смотрели, как горит горн.
В созвездии Треугольника, на расстоянии около 2,4 миллиона световых лет от Земли, находится одна из самых завораживающих структур ближнего космоса — туманность NGC 604. Она расположена в галактике Треугольник (M 33), входящей в Местную группу вместе с Млечным Путем и Андромедой.
NGC 604 представляет собой гигантскую область ионизированного газа, которая светится под воздействием мощного ультрафиолетового излучения звезд. По своим размерам она примерно в 50 раз превосходит знаменитую туманность Ориона в нашей Галактике, простираясь почти на 1 500 световых лет.
Внутри NGC 604 наблюдается чрезвычайно бурное звездообразование. Астрономам удалось идентифицировать более 200 молодых и в то же время уже "пожилых" по меркам массивных звезд светил, большинство из которых в десятки раз тяжелее Солнца.
Эти звездные гиганты живут ярко, но недолго: их возраст составляет "всего" 3-5 миллионов лет, тогда как продолжительность жизни таких объектов обычно не превышает десяти миллионов лет — мгновение по космическим меркам.
Специфический зеленоватый оттенок NGC 604 связан с излучением дважды ионизированного кислорода. Жесткое ультрафиолетовое излучение горячих звезд выбивает электроны из атомов газа, заставляя его светиться. Температура внутри туманности составляет примерно 10 000 градусов Цельсия, а мощные звездные ветры, скорость которых достигает десятков километров в секунду, выдувают в окружающем веществе огромные полости и пузыри.
Это способствует фрагментации газопылевых облаков, их постепенному остыванию, сжатию и превращению в протозвезды — звезды на начальном этапе эволюции.
NGC 604 — уникальная природная лаборатория, позволяющая изучать рождение, эволюцию и гибель одних из самых массивных звезд во Вселенной. Благодаря этому уточняются модели звездообразования и эволюции галактик, а значит, и наше понимание космического пространства.
Знаете, я к своим вещами отношусь трепетно и аккуратно. Вот, допустим, я не разбила ни одного стекла на своих телефонах. Не потеряла, не утопила случайно. Все в целости и сохранности. Да, аккумулятор может не вынести моей осторожности и жахнуться сам, чтоб, значит, я додумалась новую модель телефона купить и оставить его в покое на старости лет. А так нет, так я вещи берегу.
И особенно мне некомфортно, когда мои вещи берёт кто-то другой. Даже если и с моего разрешения. А тем более ─ если кто-то вещь неаккуратно спиздит.
Тут я, конечно, теряю самоконтроль.
Учила я как-то детей резать по дереву. Конечно, в полном смысле детьми этих оболтусов назвать нельзя ─ в основном это хулиганистые подростки, которые достались мне от предыдущего педагога, Доминика ─ настоящего художника и резчика. (Он совсем не вовремя спился и начал резать портреты и эпитафии на каменных могильных плитах).
Этот бывший педагог человеком был добрым и покладистым, много им позволял, потому что всегда был или подшофе, или с бодуна. И ко мне эта банда попала с расшатанной психикой и неровными моральными принципами.
И вот они у меня сидят. Скучают по своему любимому Доминику и режут… Его резаками в основном режут (добрейший Доминик передал мне и все резаки, и все дрова).
Но, конечно, не только его ученики были. Были и мои личные. И резаки мои личные тоже были. Пара штук, но были. Мне их подарил другой резчик. Они мне, может, дороги как память. Я их, может, привела в порядок, покрасила морилкой и любуюсь всякую минуту.
И вот как-то смотрю ─ а нет на месте одного моего резака!! Вот совсем нет! Такого чтоб резаки пропадали ─ такого эти раненые в душу подростки ещё не видели. И очень огорчились. И обещали сломать руки, нос и шею гаду, который покусился на святое.
Надо, конечно, понимать, что мальчики были в очень растрёпанных чувствах после ухода (в запой и с работы, а не то что вы подумали...) любимого педагога. Их можно понять. И хотя возобновление занятий по резьбе несколько примирило их с потерей, но угроза расправы с любым, кто попадёт под подозрение, оставалась.
─ Не переживайте, ─ поспешила я их успокоить, ─ любой, кто притронется к моим вещами без спроса ─ обязательно пострадает!
Самое главное, думаю я, не допустить рукоприкладства. Смотрю, вроде успокоились. Хорошо, сидим, дальше, пытаемся изобразить что-то из дерева, потому что изобразить что-то приличное на лице не получается: они свирепы, я скалюсь, как идиотка.
Проходит, может, час. Или другое какое-то время. Некоторые уже и домой ушли.
И входит тут ко мне в кабинет преподаватель с первого этажа и говорит, что я нарушаю технику безопасности, разбрасываю везде свои резаки, и дети, может быть, об них травмируются. И вводит в кабинет пострадавшего отрока лет двенадцати. Мой.
─ Как это нарушаю, — говорю, ─ нету такого. Весь инструмент на месте. А если кто и спёр чего по недомыслию ─ то я тут не виновата. Это пусть их родители отвечают.
─ А я, ─ говорит преподаватель, ─ не интересуюсь, кто отвечает. Это пусть милиция разбирается. А только вот вам пострадавший! ─ и толкает ко мне этого отрока. ─ Он, ─ говорит преподаватель, ─ порезался, и ему даже пришлось клеить лейкопластырь на пострадавшую область!..
А отрок глазки прячет и смущается. С чего бы это? Вроде так-то тип нагловатый…
— …Вот туда! ─ громогласно заканчивает обличительную речь преподаватель с первого этажа и указывает пальцем на задницу отрока.
Мы все дружно смотрим туда же. А отрок блеет:
─ Я, ─ говорит, ─ сел на лавочку переобуться, а оно мне как впилось!.. ─ и вздыхает.
Преподаватель с первого этажа ушла, осуждающе окинув всех взглядом.
Мы с остатками мстителей внимательно смотрим на пострадавшего.
─ Вот ваш резак, ─ робко говорит он и выкладывает на стол пропажу.
Мы смотрим и понимаем, что как ни пристраивай на него свою жопу, порезать её не получится. Тем более ─ если жопа в толстых трикотажных штанах.
─ А ну! ─ один из мстителей несколько грубо развернул отрока пострадавшей частью тела к нам: дырки на штанах на означенном месте не наблюдалось.
─ Да там царапина просто, ─ заюлил отрок и начал отступать к двери. ─ Кто-то бросил резак на лавку… Наверное слышал, что вы сказали… Испугался…
Он не уточнил, кто именно и что сказал: то ли про нос и шею, то ли про другие неприятности.
─ Знаете, как иголкой кольнуло, ─ продолжал отрок, продолжая отступать. Мы молчали. ─ Ну, от иголки же штаны не рвутся? ─ он неестественно засмеялся и сдриснул из кабинета.
Никто за ним не побежал. По лицам присутствующих было понятно, что отроку никто не поверил.
─ Надо было внутри кармана посмотреть, там дырка, ─ предположил один.
─ Догоним? ─ это второй.
─ Догонишь его, он как заяц подстреленный, ─ это третий.
─ Не надо никого догонять, ─ это я. ─ И лезть в карманы не надо ─ это незаконно, ─ постаралась я предупредить незаконные действия подопечных.
Конечно, опасения были. Но, с другой стороны, резак вот он, лежит на столе. А значит, и репрессии надо отменять.
Больше у меня в кабинете ничего не пропадало. Или я просто не замечала. А только с того времени меня стали называть ведьмой. Не то чтобы прямо в глаза. А при случае. Не может кто-то найти, допустим, батарейку или какой другой необходимый предмет, ножницы какие-нибудь.
─ Ничего, ─ говорят, ─ вот кто щас ногу сломает ─ тот и спёр.
─ Не бери без спроса, ─ учили новеньких, ─ а то с лестницы свалишься и шею сломаешь.
Это вяхирь. Вообще они лесные, но Кисловодский парк им видимо так понравился, что они решили там поселиться. Я их понимаю: посчитала, оказалось что мы шестой раз были в Кисловодске )
Когда первый раз его увидели, муж утверждал, что это просто голубь так разъелся, и меня пытался в этом убедить. Считаю что это был газлайтинг ) Пришлось гуглить )
Птиц реально сильно крупнее обычной гульки, ходит вразвалочку, видно что более массивный и тяжёлый (кстати это охотничий вид, их стреляють и жруть, поэтому они не с таким энтузиазмом селятся в городах, как обычные голуби).
Это сойка, у нас они не водятся, а в Кисловодске их полно. Мы их с любовью называем "слойки". Стоя у одной и приманивая орешком, услышала как вслед за нами их так же стала называть прошедшая мимо пара. Распространяем новое название :-)
Ещё синичка
О, уже две!
А вот это другая синичка, маленькая. Такие более храбрые, их больше садилось чем обычных жёлтеньких
Стоит оговориться, что речь не просто про Godot как таковой. Потому как я сделал форк Redot'а (форка Godot'а) и там уже в исходниках движка внёс исправления.
Мне показалось странным, что такой базовой вещи, как менеджер пакетов нет в движке из коробки, поэтому я вооружился буквами и пошёл насыпать их в код. В качестве первого этапа разработки подключил АПИ NuGet'а, дальше в будущем планирую добавить добавление пакетов из гита и в последствии, думаю, это будет логично, планирую поднять собственный репозиторий, чтобы хранить там свои какие-то переиспользуемые пакеты или пакеты, предназначенные только для движка.
Вообще, если вы используете для работы не встроенный редактор скриптов, а VS, то стандартного нюгет пакета вполне хватит на первое время, но так как я сморю чуть дальше и чуть глубже, я пошёл по пути собственного инструмента. Дополнительно: я пишу на шарпе, а Годот по умолчанию работает с GDScript и шарп у него подключается отдельно. Я сбилдил свою версию так, чтоб она по умолчанию работала с шарпом.
И так, что же у нас тут по менеджеру пакетов?
В папочке modules/mono/editor/GodotTools/GodotTools/ создаём новую папку нашего инструмента, я назвал её NuGet на текущем этапе. При доработках думаю, переименую уже во что-то более универсальное.
Внутри папки создаётся три файла: NuGetManagerWindow.cs
Класс описывающий окно, наследует и имплементрирует ConfirmationDialog, ISerializationListener. Описать обязательно несколько методов:
public override void _Ready()
{
Title = "NuGet Package Manager";
Size = new Vector2I(800, 600);
Exclusive = true;
_apiClient = new NuGetApiClient();
BuildUI();
RefreshInstalledPackages();
}
BuildUI и RefreshInstalledPackages соответственно это не обязательные прям с точки зрения Годота методы, просто я в них вынес нужную мне логику.
Второй класс NuGetPackageInfo - это буквально описание каждого пакета. То есть просто DTO для пакетов с основной информации:
/// <summary>
/// Represents a NuGet package from search results.
/// </summary>
public class NuGetPackageInfo
{
[JsonPropertyName("id")]
public string Id { get; set; } = string.Empty;
[JsonPropertyName("version")]
public string Version { get; set; } = string.Empty;
[JsonPropertyName("description")]
public string Description { get; set; } = string.Empty;
[JsonPropertyName("authors")]
[JsonConverter(typeof(StringOrArrayConverter))]
public List<string> Authors { get; set; } = new();
[JsonPropertyName("projectUrl")]
public string ProjectUrl { get; set; } = string.Empty;
[JsonPropertyName("iconUrl")]
public string IconUrl { get; set; } = string.Empty;
[JsonPropertyName("totalDownloads")]
public long TotalDownloads { get; set; }
[JsonPropertyName("versions")]
public List<NuGetVersionInfo> Versions { get; set; } = new();
public string AuthorsString => string.Join(", ", Authors);
}
Ну и NuGetApiClient – логично, что дёргает запросы в сторону нюгета, для получения информации о пакетах.
После того, как мы всё что нужно описали, надо отредактировать GodotSharpEditor.cs и добавить туда ссылку на наше окно, добавить пункт меню и его обработчик для открытия нашего окна
И снова жабки!
"Ты помнишь, как всё начиналось?.."
В тот момент, когда мы гуляли по "Третьяковской галерее" "Девятый вал" висел там. К моему стыду в "Русском музее" я не был ни разу