В мозге среднестатистического человека около 100 триллионов синапсов — соединений между нейронами, которые передают нервные импульсы и химические сигналы. Вся эта вычислительная мощность умещается в небольшой черепной коробке объемом 1200–1400 кубических сантиметров.
В Млечном Пути, простирающемся на 100 000 световых лет, насчитывается от 100 до 400 миллиардов звезд. Выходит, что число связей в нейронной сети одного человека в сотни раз превышает количество звезд в целой галактике!
Каждый синапс способен передавать импульсы с частотой до нескольких сотен раз в секунду. В любой момент времени — даже когда вы спите — миллиарды нейронов обмениваются сигналами. Во время бодрствования нейронная сеть мозга обрабатывает информацию от органов чувств, управляет движениями, фокусирует внимание, помогает извлекать воспоминания и порождает мысли. Во сне активность не выключается: мозг перерабатывает пережитое, сортирует полученные знания, укрепляет память, регулирует эмоции и поддерживает работу жизненно важных систем.
Галактика против мозга
Звезды в галактике — отдельные объекты, разделенные колоссальными расстояниями. Несмотря на их гравитационное взаимодействие друг с другом, они все же не образуют плотную сеть связей. Мозг устроен иначе: все упаковано очень плотно, и каждый нейрон тесно связан с тысячами других, что вкупе приводит к формированию сложнейшей паутины коммуникаций.
И эта паутина постоянно меняется. Одни связи усиливаются, другие ослабевают, старые исчезают, а их место занимают новые. Это называется нейропластичностью — способностью мозга адаптировать нейронные связи под опыт, обучение и даже травмы.
Ученые давно мечтают смоделировать работу всего человеческого мозга, а не его отдельных участков, но это все еще невозможно из-за отсутствия необходимых вычислительных мощностей. Даже самые мощные суперкомпьютеры способны симулировать лишь крошечную часть процессов — и то с огромными упрощениями.
Мозг — одна из самых сложных известных структур во Вселенной. Да, галактики и даже галактические скопления огромны, но они довольно предсказуемы и без особых проблем поддаются моделированию. Мозг, несмотря на его крошечность в космических масштабах и доступность для прямого исследования, все еще остается очень плохо изученной структурой с невероятно сложной внутренней организацией.
При должном подходе мозг человека способен постичь целую Вселенную, понять законы природы, рождать гениальные идеи, менять через тело окружающий мир и создавать произведения искусства, которые останутся в истории на века.
Прямо сейчас, читая эти строки, в вашей голове разворачивается процесс, по сложности сопоставимый со всем, что происходит в целой галактике. Каждый из вас — космос.
Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.
Каток не давал покоя.
Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.
С чугуном нельзя торопиться.
Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».
Она лежала и думала, как обмануть каток.
За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.
Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.
Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.
Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.
Потом — сон.
Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.
* * *
Ту-тууууум.
Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.
Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?
Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.
Ту-тууууууум.
Звук шёл снаружи.
Она посмотрела в окно.
Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».
Посреди двора стоял физрук.
С горном.
Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.
Ту-туууууум.
Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.
За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.
«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»
Это был не вопрос. Это было состояние.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.
Мама подарила шапку перед отъездом.
«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».
Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.
С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».
Дома — можно.
Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.
Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.
Ту-туууууум.
— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.
Взяла куртку. Надела сапоги.
Шапку снимать не стала.
Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.
Она вышла во двор.
* * *
Двор был полон народу.
Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.
Не все. Но некоторые.
Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.
Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.
Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.
Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.
Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.
— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…
— Шапка, — сказала Стефани.
— Она с ушками.
— Я знаю.
— С медвежьими ушками.
— Дара.
— Да?
— Сейчас пять утра.
— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.
Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.
— Функционально, — сказал он.
Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.
Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.
— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.
Двор ответил нестройным бормотанием.
— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!
Двор двинулся.
Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.
После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.
Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».
После четвёртого круга — упражнения.
После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.
Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.
* * *
Именно в этот момент появилась она.
Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.
Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.
Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.
Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.
Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.
Увидела Стефани.
Остановилась.
Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.
Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.
— Ой, какая милая малы…
Стефани не думала.
Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.
Хук правой.
Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.
Правый тоже оказался достаточно резким.
Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.
Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.
По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.
Мирна Олдт описала дугу.
Красивую дугу.
Широкую.
Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.
Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.
Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.
Реакции не хватило.
Холм поймал Мирну Олдт.
Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.
Двор застыл.
Тишина была громче горна.
Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.
Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.
«Это преподаватель,» — сказал мозг.
Пауза.
«Я ударила преподавателя.»
Ещё пауза.
«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.
Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»
Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.
— О, — сказала Стефани вслух.
Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.
Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.
Стефани шагнула вперёд.
— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…
Она остановилась.
Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».
— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.
Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.
— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.
— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.
Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.
Мирна Олдт посмотрела на Стефани.
У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».
— Ты… — начала она.
— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.
Пауза.
— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.
— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.
— Я не успела договорить.
— Я знаю.
Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.
— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.
Стефани смотрела на неё.
— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.
— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.
Холм всё это время молчал.
Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.
— Да, — сказала Стефани.
— Это второй инцидент за этот месяц.
— Да.
— Оба связаны с одним и тем же словом?
— Да.
Пауза.
— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.
Стефани открыла рот.
Закрыла.
«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»
— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.
Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.
«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»
Она посмотрела на свой правый кулак.
Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.
Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.
— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.
— Именно, — сказал Вэнн.
— Это плохо.
— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.
Холм кашлянул.
— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.
А неуправляемый инструмент — это опасность.
Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.
— Хорошо, — сказала она.
Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.
— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?
Стефани посмотрела на неё.
— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.
— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.
Холм последовал за ней, отряхивая плащ.
Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.
Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.
Дара взяла Стефани под руку.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Стефани честно.
— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.
— Я ударила преподавателя.
— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.
— И ректор лежал под травоведом.
— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.
Стефани посмотрела на неё.
Медвежьи ушки на шапке покачивались.
«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.
Томас подошёл с другой стороны.
— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.
— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.
— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.
Эрик закрыл записную книжку.
— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.
— Эрик, — сказала Дара.
— Что?
— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.
— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.
Стефани слушала их.
Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.
Неуправляемый инструмент.
Курсы самоконтроля.
Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.
— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.
* * *
Первое занятие было математикой.
Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.
Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.
Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.
Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.
— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?
Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».
Стефани подняла руку полностью.
Вейс посмотрел на неё.
— Пропорции? — спросил он.
— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.
Вейс посмотрел на неё ещё секунду.
— Кузнечное дело? — спросил он.
— Да.
— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.
Стефани кивнула.
Это было точно.
Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.
Занятие шло своим чередом.
Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.
Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.
— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.
Несколько голов повернулось к Стефани.
Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.
«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».
Потом — физика.
Это было лучшее занятие дня.
Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.
Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.
— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.
Мирр смотрел на неё.
— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?
— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.
— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.
* * *
Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.
Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.
Она листала записи за день.
Математика — язык для того, что она считала руками.
Физика — язык для того, что она делала телом.
Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.
Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.
«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»
Подчеркнула.
Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».
Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».
Потом закрыла блокнот.
Достала медальон.
Повертела в пальцах.
Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.
За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.
Стефани положила медальон на верстак.
Посмотрела на него.
Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.
«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».
Это была конкретная задача.
Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.
Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.
Завелись у нас на набережной ондатры. Сперва мы подумали даже, что это одна и та же в разные дни, но потом одновременно их видели в двух разных частях берега.
Принёс вам их фоточек немножко.
Плывёть.
Тут удалось поймать мордочку.
Проверка.
Перекус. Хлеб есть не стала.
Следующий раз мы встретили другую - сидела на льдине около 15 минут, чистилась, умывалась на солнышке.
И ведь лапы не мёрзнут!
Лохматое!
Перекус.
Такие дела. Встречи были неожиданные, хотя в последующие дни горожане уже были в курсе и приходили толпами поснимать зверьков на льдинах и в воде (есть даже видео с ондатрой на берегу). А дети пытались угадать, кто это - бобр, выдра или ондатра.
Я поделюсь тем, что не вошло в оригинальный пост - музей достаточно большой, посмотреть есть на что Описаний будет минимум, тк ходил в сентябре и пост изнально не планировал\
Хз, переносила ли она свой пост, да и этот перенесся как то не очень своевременно, но похрен, пусть будет, не одну же жареную картошку постить
Чучела Белки и Стрелки
а вот и собачьи скафандры
даже сложно представить, что чувствовали собаки, когда их облачали в скафандр, да еще и запустили в ледяную пустоту космоса.
Скафандры - от первых, до, в общем то, более менее современных (последние, почем то у меня не сохранились). Даже американский есть
Диорама с подлинным спускаемым аппартаом "Союз ТМ-7
Макет Станции "МИР" Чуть подробнее
спальное место
Так же часть экспозиции посвящена Алексею Леонову, и его хобби - он помимо всего прочего писал картины, имеется макет его мастерской, а также его картины. И парадный мундир с наградами
Полноразмерный макет лунохода и других лунных аппаратов. БЫл где то еще и вененрианский, но у меня не сохранилс
Кресло-катапульта из Бурана
макет Бурана
Макет Шаттла
внутри Союза
Макет "Луны-10"
Союз-37, оригинальный
Ну вот и все. Конечно, планируя изначально для поста, вышло бы лучше. Но что уж поделать. Но в музее еще много всего интересного. Так что если вы интересуетесь космосом - сходите - не пожалеете Всем спасибо
Такой магаз ещё найди. Особенно в провинции. Да хуль, если одежду из благотворительных организаций в секондах продают. А то и в магазы что-то попадает. Видела может видосы когда толпа ломится в "секо...
"В офиге хож" нравится)
Я его в детстве считала прям темным ужастиков. Год назад пересмотрела - да это ж просто сверкающий сундук с сокровищами)