Ланселот сидел в гильдии на трёх стульях, поскольку два не выдерживали его вес, и вёл опрос эльфа, клирика, пришедшего в себя лысого гнома и администратора— Для начала, я привёз рога дракона, как символ того, что задание выполнено. — Рыцарь положил рога на стол, что заставило администратора встать и пойти отсчитывать награду.
Ланселот же посмотрел на троицу приключенцев и продолжил:
— Смотрите, я связался со своей знакомой, она сказала, что дракон больше никого не побеспокоит и оставит компенсацию за ущерб в своей пещере, когда выздоровеет и уедет. — Ланселот положил присланную ведьмой расписку с подписью Щи и заверяющей международной печатью. — Она сказала, что мне нужно совершить ещё один подвиг.
— О, я тут давеча слышал об отличном варианте подвига! — встрял пьющий эль гном. — Один из древних героев совершил подвиг, переспав с целым гаремом!
— Да что вы все озабоченные такие? — Ланселот раздражённо отмахнулся от гнома. — Я уже знаю от ведьмы, что в подвиге мне поможет Глотайэль.
— Глатиэль, сэр Ланселот. Меня зовут Глатиэль, — пробурчал покрасневший от возмущения эльф.
— Ну я так и сказал, Гладьибей. — Ланселот пожал плечами и посмотрел на гнома. — Разве нет?
— Всё точно, сэр! — ответил, еле сдерживая улыбку, гном, пряча лицо в большой кружке эля.
— А что вам нужно от нашего эльфа, уважаемый? — вмешался в разговор клирик.
— А кто его знает. Мне сказано ехать в земли эльфов, будто там спряталось что-то, что поможет мне совершить подвиг и получить гордость эльфов, что бы это ни значило. — Тесный рыцарь взял со стола кусок запечённого поросёнка, а точнее его половину, и начал есть, сгрызая даже кости, чем вызвал уважительные и испуганные взгляды окружающих. — Что? Хороший воин должен есть всё, чтобы силы были!
— Сударь, что вы имели в виду под гордостью эльфов? — настороженно спросил Глатиэль.
— А вот это я и хотел узнать у тебя, Гладитьель. — Ланселот догрыз копыто поросёнка и посмотрел на эльфа. — Что бы это могло быть? Может, я должен стать вашей гордостью?
— Сомневаюсь, сударь. И, боюсь, это мы сможем узнать только в моём королевстве.
Эльф раздражённо сжал остатки лука. Те рассыпались углём по столу.
За столом стало тихо. Глатиэль посмотрел на чёрную пыль, потом молча смёл её ладонью на пол.
Ланселот успел разглядеть его руку. Мозоли от тетивы никуда не делись, только размякли за ненадобностью, а один ноготь был обломан у самого края. Руки лучника, который давно не стрелял.
— О, ну тогда поехали! — Ланселот взял эльфа за шиворот и, выйдя с ним на улицу, посадил его на страуса, после чего сел в седло сам.
К ужасу страуса, к ним присоединился клирик, но того стащил гном, покрутив пальцем у лысого виска и указав на лошадей и осла у привязи.
Покрасневший клирик быстро отвязал своего ослика и, сбегав в гильдию, принёс вещи товарищей, чтобы навьючить животное.
— А кастрюля с пеплом тебе зачем? — удивился гном, пока эльф, будучи в шоке от такого обращения, просто сипел, смотря на товарищей.
— Не знаю, но Глатиэль ей очень дорожит.
— Ладно, клади в рюкзак и садись, нельзя заставлять сэра Ланселота ждать!
После того как клирик закончил с вещами и сел в седло на осла, который даже не пошевелился от нагрузки, уязвлённый в достоинстве страус помчался по дороге в сторону королевства эльфов. Но это не помешало ослу нагнать его и даже пойти с ним вровень. За обоими невозмутимо ехал конь с гномом верхом.
В королевство эльфов приехали очень быстро, поскольку уязвлённый страус и целеустремлённый ослик не хотели сдавать позиции до конца.
— Кажись, ослик и страус недееспособны, — заметил запыхавшийся гном, чей конь пал ещё на половине пути, отчего гному пришлось бежать за товарищами оставшуюся дорогу.
— Да, даже моя магия им не поможет, — согласился клирик, поглаживая ослика по голове.
— Сделаем колбасу и купим новых животных, — ответил Ланселот таким голосом, что после него ослик и страус тут же вскочили и сделали вид, что всё в порядке. Даже конь, который считался погибшим, прискакал в стойло и начал есть овёс вместе с кормушкой. — Во, сразу видно, умные животные.
— Да вы мастер мотивации, сэр рыцарь! — воскликнул клирик. — Дадите пару уроков?
— Я подумаю, а пока веди нас к правителю, Голыйшмель! — Ланселот подтолкнул эльфа в спину.
— Глатиэль! Меня зовут Глатиэль, сэр Ланселот!
— Да как скажешь, Глистоел. — Тесный рыцарь ткнул пальцем в спину эльфа, и тот полетел на пять шагов вперёд.
Обиженный эльф вёл своих спутников по дорогам, где их встречали эльфы, которые тут же расходились и делали вид, что всё нормально.
У дворца их встретила стража и, что самое странное, король эльфов.
— Итак, дитя моё, тобой приведены ко двору гном, клирик и рыцарь, который по комплекции скорее огр, чем человек.
— То, что я широк в кости, не значит, что меня можно обзывать! — Возмущению рыцаря не было предела. — Я, вообще-то, пришёл совершить подвиг.
— Считай, что подвиг зачтён. Ты вернул блудного ребёнка обратно домой, — ответил король эльфов, стискивая Глатиэля за ухо. — Итак, дочь моя, не стыдно тебе позорить королевский род, путешествуя в одиночку в компании мужчин?
— Дочь? — хором переспросили гном, клирик и рыцарь.
— Ну да, моя старшая дочь, решившая, что способна совершать подвиги, как настоящая героиня.
— Так. — Ланселот посмотрел на нагрудник, где тускло светились шесть красных рун. — Всё равно не понимаю, как эти подвиги совершаются. А ещё мне нужен артефакт эльфов, что связан с вашей гордостью, многоуважаемый отец Глатиэль.
Услышав своё имя, принцесса эльфов удивлённо вскинула бровь. В это же время её подешедший отец достал из рюкзака на ослике кастрюльку с пеплом, отодвинув клирика, который скромно промолчал, и начал ругать дочь за то, что та превратила семейное дерево Иггдрасиль в кучу пепла.
— Ты уничтожила живой лук из великого дерева?! — Король яростно тряс кастрюлькой над головой дочки. — Ты погубила гордость всей королевской семьи эльфов!
— Но пап!
— Не папкай мне тут! Что я твоей маме скажу? Она же будет в ярости! Да она тебя в бордель к гномам сошлет!
— Да зачем она там? — Удивлённо спросил гном Бородо. — Если только вешалкой работать?
— Заткнись! — хором крикнули отец с дочкой и в гнома полетела кастрюлька.
Ланселот, перехвативший кастрюльку, подошёл к эльфам и, посмотрев на пепел в кастрюльке, опустил в него руку и достал два семечка.
— Слышь, король, тут семена какие-то, на куриные яйца похожи.
— О, прошу вернуть реликвии нам, господин рыцарь! — На лице замершего короля эльфов отобразилась какая-то странная эмоция. Будь эльф тёмным, Ланселот сказал бы, что это алчность.
— Да, Ланселот, верните, пожалуйста, семена! — запричитала Глатиэль, протянув руки в сторону рыцаря.
Пожав плечами, тесный рыцарь отдал семена принцессе эльфов, после чего на его доспехе загорелась ещё одна руна.
— Что? Я совершил подвиг? — удивлённо пробормотал Ланселот, потрогав руну.
— Ещё какой, жирный дурак! — засмеялась Глатиэль, чье лицо исказило презрение и алчность. — Ты отдал два редчайших артефакта, которые способны оживить мёртвого или дать истинное бессмертие любому живому существу!
— Твоя глупость воистину щедра, тупой рыцарь! Любая часть дерева способна воскресить недавно убитое существо, а семена способны возродить даже самые древние кости к жизни! — Смеясь согласился с дочкой король эльфов, алчно глядя на семена, после чего замертво упал на пол, получив в лоб прилетевшей кастрюлей с пеплом. Кастрюля, рассыпая пепел, отрикошетила и угодила прямиком в голову Глатиэль.
— Поделом вам, нечего обзываться. — Ланселот подобрал оба семечка и оглядел лежащих эльфов. — А семена я забираю как компенсацию за моральное оскорбление личности. Всё по закону!
Он покосился на нагрудник. Руна горела золотом как ни в чём не бывало.
— Вот, даже руна согласна, что я прав!
Развернувшись, рыцарь ушёл, смахнув набежавшую стражу из двух десятков гвардейцев одним взмахом руки. Идущие за ним гном и клирик ошарашенно смотрели, как на полу садятся принцесса и король, воскрешённые пеплом сгоревшего Иггдрасиля, а рядом стонут в помятых доспехах гвардейцы короны.
— Да ты реально сильнейший воин, Ланселот! — Восторженно воскликнул клирик.
— Да уж, ты достоин легенд! — Улыбаясь во весь рот, согласился гном. — Наказать эльфов за спесь и алчность одним броском кастрюли! Обхохочешься!
Сев на страуса и подождав гнома с клириком, рыцарь, строго посмотрев на других эльфов, двинулся в сторону города людей.
После долгих уточнений, Ланселот понял, что печать можно защитить семью артефактами. Первой в списке артефактов, выданном Морганой, значилась кровь дракона, причем кровь Чи была сразу объявлена как неподходящая.
Вот только собирать артефакты мог теперь один Ланселот: ведьма привязала проклятье к нему.
Ланселот, долго пререкался с Морганой, но всё же добился пяти новых кинжалов, ста серебряных монет и разрешения выбрать служебный транспорт.
Доспехи Моргана осветлила, как и обещала. Теперь они сверкали белизной, а по панцирю тянулась вязь из семи красных рун. Смотреть на всё это было больно.
После каждого засчитанного подвига одна руна должна была стать золотой. Пока все семь оставались красными.
Проходя мимо дракона, Ланселот остановился, припомнив, что среди светлых часто говорят о каких-то подвигах, связанных с драконами.
— Эй, Чи, ты случайно не знаешь, как совершают подвиги?
— А то. Вот, например, один светлый герой переспал с целым гаремом!
— Э, нет. Кто же меня в гарем пустит?
— Ладно, вот ещё вариант. Один из героев переспал с драконшей!
— Слушай, ты бы себе жену завёл, что ли. А то тебя всё к размножению клонит. Ты лучше расскажи, как мне совершить добрый подвиг. Да еще ведьма просила кровь дракона, но твоя, говорит, не подходит.
— Ну, тут я тебе вряд ли помогу. Хотя…
Чи посмотрел на поле перед воротами и кивнул собственным мыслям.
— Есть у меня конкурент по теме философии. Зовут его Щи. Он мой четырёхюродный внучатый племянник по линии маминой трёхсотюродной сестры. Обитает в горах возле светлого городка Бухгалрест. За его голову назначена награда, да только мало кто сумел его победить. Убьёшь Щи — и станешь героем, совершившим подвиг. Ну а с тебя его рога за наводку.
— Слушай, а отличная идея! Заодно казну пополню!
Ланселот радостно потёр руки и отправился в конюшню, где его ждал боевой страус.
Дорога заняла двое суток. Птичка была вездеходная и полноприводная: ног у неё имелось всего две, зато обе ведущие.
Для начала Ланселот приехал в город, который встретил его сломанными воротами, закопчёнными стенами и мрачными лицами горожан.
— Эй, служивый! — позвал Тесный рыцарь ближайшего стражника. — Я пришёл взять в гильдии приключенцев задание на дракона!
— А, очередной самоубийца.
Стражник лениво потянулся и показал пальцем на большое белокаменное здание, покрытое копотью.
— Вон она. Идёшь прямо, потом налево. У аптеки сворачиваешь к борделю, за ним — направо. Через квартал красных упырей — налево, а за мостом Святого Укупника — направо.
— Квартал красных фонарей?
— Нет, упырей. Там живут легализованные нашим обществом вампиры, но выходить за пределы квартала ночью им запрещено.
— А-а, понятно, — протянул Ланселот.
Рыцарь провёл железной рукавицей по усам, вызвав мелодичную какофонию, и направил скакуна по указанному маршруту.
Он трижды возвращался к стражнику, поскольку сбивался с пути. На четвёртый раз Ланселот всё-таки остановил страуса у гильдии, привязал его и вошёл внутрь.
В холле было относительно тихо, пока рыцарь не опрокинул очередной декоративный доспех. Тот, падая, снёс две вазы, а отскочивший шлем макушкой угодил прямо в глаз гному, обернувшемуся на шум.
Рассвирепевший гном бросился на Ланселота, но, врезавшись в прикрытый кирасой живот, стёк по панцирю подобно воде и оказался у ног рыцаря.
Ланселот недоумённо посмотрел вниз.
— Сударь, что это было?
— Да не обращай внимания. Это Бородо. У него котелок слегка посвистывает после того, как дракон спалил ему бороду, — ответил длинноухий спутник гнома, печально полируя тряпочкой чёрную деревяшку.
Ланселот отметил, что гном действительно был идеально выбрит и совершенно лыс.
— А ты кто такой?
— Я эльф Глатиэль, лучший лучник в этих землях. Точнее, был им, пока дракон не сжёг мой лук.
Эльф кивнул на деревяшку в руках, а потом указал на железную кастрюльку, стоявшую рядом.
— А это Марти, наш целитель. Точнее, то, что от него осталось.
— Да, не повезло вам. А я как раз хочу совершить подвиг и убить дракона.
— А не слишком ли ты толстоват для таких подвигов? — раздался голос из-за стойки администрации.
— Толстый, да могучий!
Ланселот подошёл к стойке и обиженно стукнул по ней ладонью. У стойки подломились ножки, после чего она с грохотом рассыпалась.
Он ударил себя кулаком в белоснежный панцирь, покрытый красными рунами, и гордо задрал голову.
— Я принесу вам голову любой твари, какую пожелаете!
— Ну, допустим.
Администратор кивнул и продолжил заполнять документы уже на коленке.
— Вы хотите попытать счастья в убийстве дракона?
— Да. Мне нужно его точное местоположение.
— Вот ордер на охоту, а подробности спросите у тех доходяг.
Администратор вручил Ланселоту маленький клочок бумаги и кивнул на печального эльфа.
— Благодарю!
Ланселот взял ордер и подошёл к Глатиэлю.
— Итак, господин эльф, вы знаете, как попасть к дракону?
— Знаю. Вот карта, на ней отмечен маршрут.
Эльф меланхолично пододвинул карту. Поверх неё лежал оплавленный кристалл.
— Это кристалл памяти. В нём сохранилось всё, что произошло возле пещеры. Больше привезти оттуда было нечего. Марти вон тоже весь здесь, в кастрюльке.
Дотронувшись до кристалла, Ланселот почувствовал, что куда-то проваливается.
Пустыня под ним была из стекла, а обугленные пни ещё помнили, что когда-то являлись лесом.
Трое шли ко входу в пещеру: эльф с натянутой тетивой, гном с топором наперевес и молодой клирик, договаривающий молитву.
Пламя вырвалось из пещеры раньше, чем прозвучало последнее слово.
Мир снова дёрнулся, и Ланселот оказался у стола с картой.
Несколько секунд он задумчиво смотрел на кристалл, после чего свернул карту и убрал в рюкзак и то и другое.
Пещера дракона находилась совсем недалеко. Правда, пришлось сделать изрядный крюк: мост через ущелье оказался обрублен и висел вдоль скалы жалкими деревянными ошмётками.
Судя по ровному разрубу, топором поработал гном.
Добравшись до пещеры, Ланселот первым делом закинул внутрь камень.
Ну как закинул…
Булыжник размером с детскую голову с грохотом пронёсся по пещере, несколько раз отрикошетил от стен, вылетел обратно и врезался в ближайший ствол сгоревшего дерева, расщепив его на тучу щепок.
Не услышав ничего подозрительного, Ланселот двинулся внутрь, оставив страуса у входа.
В пещере было светло и пыльно. В самом центре в позе лотоса сидел и медитировал мужичок лет пятидесяти.
Стоило рыцарю сделать ещё шаг, как тот чихнул.
Изо рта мужчины вырвалась мощная струя пламени, ударила Ланселота в панцирь и откатила его назад, словно бочку. Рыцарь рухнул на спину и несколько секунд молча смотрел в потолок.
Затем перекатился обратно к мужичку, положил руку ему на плечо и хорошенько потряс.
— Сударь, вы случайно не родственник дракона Щи?
— А? Что?
Мужчина резко открыл глаза и снова чихнул, но на этот раз успел прикрыть пламя ладонью.
— Прошу прощения, сэр рыцарь. Родственник? Я и есть Щи. Простудился и пытался медитацией привести здоровье в порядок.
— То есть это вы не нападали на город и не сжигали авантюристов специально?
— Что? Да я уже две недели как на больничном! Они сами сюда лезут, кричат, размахивают оружием и поднимают пыль. А потом удивляются, что я чихаю огнём!
— А Чи сказал, что ты любишь нападать на деревни.
— Он много чего говорит! Так вы знаете моего родственника?
— Буквально работаем на одного хозяина. Хотите к нам? Соцпакет, высокая зарплата и медицинская страховка, включая диспансеризацию.
— О, это интересно!
Щи задумчиво почесал нос.
— Я к вам в конце недели подойду, как больничный закрою. Вы не против?
— Не против. Тогда ещё одна просьба: крови бы вашей, примерно полкружки. Для дела.
— Кровь — это пожалуйста, я донор со стажем.
Щи порылся в котомке и достал потрёпанную книжицу с печатями.
— Только справку выпишу. Без справки её нигде не примут.
Через несколько минут в рюкзаке Ланселота лежали плотно закупоренная фляга с драконьей кровью и справка в двух экземплярах.
Первый артефакт был добыт подозрительно законным способом.
— И ещё мне нужно показать людям что-нибудь, доказывающее, что опасности больше нет.
— А вон, в углу мои старые рога валяются. От предыдущего брака.
Дракон в человеческом облике указал на огромные ветвистые рога. Ланселот поднял их, взвесил в руке, привязал к рюкзаку и направился к выходу, напоследок кивнув уже снова погрузившемуся в медитацию Щи.
Проезжая мимо полуобгоревшей рощи, Тесный рыцарь услышал плач и возню на ближайшем уцелевшем дереве.
На ветке сидел клирик из кристалла памяти.
— Я так рад, что вы меня нашли! — закричал он. — Меня вчера взрывной волной забросило в эту рощу! Я уже второй день здесь торчу!
Ланселот подъехал ближе, протянул руку, снял клирика с дерева за воротник и поставил перед собой.
— Вы герой! — воскликнул тот. — Я всем расскажу про ваш подвиг!
— Подвиг? Да я просто снял тебя с дерева!
— Ещё и скромный! Я точно закажу балладу о ваших приключениях у лучших бардов!
В этот момент одна из красных рун на белом панцире Ланселота вспыхнула золотым светом.
Рыцарь посмотрел на неё и пожал плечами.
— Ну, раз руна говорит, значит, подвиг, хотя подвига-то никакого не было, он просто снял мужика с ветки, и если это подвиг, то чем тогда всю жизнь занимались светлые?
Страус недовольно покосился на дополнительного пассажира, но всё же двинулся в обратный путь.
Ланселот молча ехал, держа перед собой опалённого, слегка почерневшего, но совершенно счастливого клирика.
— ...Это похоже на секту, если честно, — заметил помощник Смерти.
— И куда нас только штормом занесло? — Оскар обнюхал ногу гуру, читавшего какую-то проповедь перед прихожанами.
— Она самая и есть. — Смерть посмотрела на часы и кивнула своим мыслям. — В общем, тут будет много интересного, но самое важное будет в конце.
— Что, неужели мы наконец-то увидим, как эти сухопутные обезьяны приносят друг друга в жертву? — Оскар от предвкушения даже попытался потереть лапы друг о друга.
— Ты самый кровожадный скелет кота в моей практике. — Смерть покачала головой. — Нет, тут даже денег с прихожан не берут, что удивительно.
— А что тогда тут будет? — Помощник привычным жестом пролистал форму 7-Д.
— Нет, на этот раз я не буду портить сюрприз. — Смерть просто села на косу, которую повесила в воздухе, и молча начала ждать.
Обряд шёл своим чередом — свечи, монотонное пение, гуру в белом балахоне с воздетыми руками, — когда двери молельни распахнулись так, что одна из них слетела с петли.
Внутрь ввалилась толпа женщин. Их было много, они кричали разом, и в общем гуле помощник разобрал только одно слово, повторявшееся чаще прочих: «беременна».
— Ты говорил, что я избранная, а в итоге я беременна от тебя!
— И я!
— И я!
Гуру побледнел так, что на фоне белого балахона стал казаться серым.
Оскар издал звук, который у скелета кота, вероятно, заменял хохот, — сухой дребезжащий треск, будто кто-то тряс коробку с домино.
— Полундра-а! — простонал он, сползая с плеча помощника от смеха. — Юнга, ты видел его лицо? Это же не лицо, это же пробоина ниже ватерлинии!
Помощник тоже прыснул — на секунду. А потом посмотрел на прихожан.
Они не кричали. Они молчали. Полсотни человек, которые ещё минуту назад пели, стояли и смотрели, как их пастырь тонет в собственной пастве, и на их лицах медленно проступало одно и то же выражение — будто из каждого разом вынули что-то, чему не было названия. Одна женщина в первом ряду не двигалась вовсе. Она не обвиняла, не плакала. Просто смотрела в пол, туда, где только что лежала её вера, и уже понимала, что подобрать её не выйдет.
Смех застрял у помощника в горле.
— Что здесь сейчас умерло? — тихо спросил он.
— Многое. — Смерть, воспользовавшись всеобщим замешательством, аккуратно стянула с жертвенного столика непочатую пачку печенья и сунула куда-то в складки балахона. — Секта, например. К вечеру разбегутся все, даже те, кто глубоко верил этому гуру, но это ерунда, это просто вывеска. А вот их вера в него и его проповеди... вера умерла прямо сейчас. У каждого по отдельности и у всех разом. Полсотни маленьких смертей за десять секунд. Хорошая выработка, между прочим.
— А в форме что писать? — Помощник беспомощно листал 7-Д. — Тут нет графы на... на такое.
— «Прочее». Как всегда — «прочее». — Смерть надкусила печенье и кивнула на выход. — Идём. Это ещё цветочки. Через полчаса тут будут журналисты, потом полиция, потом адвокаты, а это уже совсем другой отдел, и работать с ним я отказываюсь принципиально.
Они вышли на улицу, где утро было до неприличия солнечным.
— Капитанша, — Оскар всё ещё похрюкивал, устраиваясь на плече, — а печеньки-то с жертвенника. Это, получается, тоже трофей?
— Это был бы конфискат, — с достоинством ответила Смерть, — а поскольку оно просто испортилось бы, то чего добру пропадать?
— ...Неужели мы тут из-за того, что тут будут играть в Доту или ещё какую-нибудь войнушку? — Помощник недовольно посмотрел на кучу игроков, сидящих перед мониторами. — Я думаю, убитое ими время точно можно внести в отчётность.
— Да не, мы тут по более печальному делу, — Смерть отодвинула рукав и взглянула на часы.
— Так, стоп. Это что, TAG Heuer Connected Calibre E5 стоимостью в четыре тысячи долларов? Откуда у вас такая техника?
— Ну... сам посуди! Часы, которые должны были умереть, попав в дробилку для веток! Жалко же!
— Госпожа... вы сейчас говорите, что просто спиратили часы? — Оскар обнюхал часы и потрогал их лапой.
— Спиратила — это когда с чужого борта, — уточнила Смерть. — А это находка.
— На флоте это называется трофей, капитанша, — одобрительно заметил кот.
— Вот! Хороший кот. Я говорю о хороших часах, которые я спасла от неминуемой гибели!
Помощник молча раскрыл ведомость и потянулся вписать часы в графу «имущество, снятое с учёта». Смерть, не глядя, опустила рукав.
Помощник потёр переносицу и устало спросил:
— Допустим. Но что писать в отчётность?
— Что часы покинули мир живых. — Смерть буднично пожала плечами и, снова взглянув на часы, сказала: — Через пять минут произойдёт более трагичное событие, чем укра... поломанные часы. Сейчас хозяин заведения включит в розетку свою любимую кофеварку, а один из игроков — старый, года три не включаемый компьютер. Короткое замыкание уничтожит информацию на пяти компьютерах, сломает кофемашину и убьёт дух этого места.
— Ну полный свистать всех наверх, а мы тут при чём? — Удивлённый кот повернул черепушку набок, выражая недоумение.
— Насколько я понимаю, по ведомости мы должны зафиксировать смерть кофемашины, пяти компьютеров, точнее информации из них, и... — Помощник посмотрел в ведомость и удивлённо вскинул брови. — И смерть духа места? У меня для этого даже графы нет.
— Значит, впишешь в «прочее». Самое главное — именно в этом! Это место пропитано весельем, я бы даже сказала, душа этого места состоит из веселья. И когда произойдёт несчастье — душа получит смертельную рану. И даже если всё починят, новый дух веселья долго будет нарастать.
— Сколько? — Помощник посмотрел на начальницу.
— Ну, неделю где-то.
— Так быстро?
— Быстро не быстро, а это будет другой дух. Недаром же говорят: «раньше было иначе». Это показатель того, что в какой-то момент дух места изменился, и ощущения, что дарил предыдущий, просто исчезли. Благо, если новый дух унаследует что-то от старого. А если нет — место меняется безвозвратно.
Ожидание, к удивлению Смерти, затянулось на полчаса, и, чтобы скоротать время, помощник сел за ближайший компьютер и нажал кнопку.
Последующие события Оскар назвал одним словом — аврал. Вспышка тока осветила помещение и погрузила его во тьму. Общий стон десятка игроков и ругань владельца ознаменовали завершение ожидания, к радости Смерти и Оскара, чего не скажешь о помощнике, который хотел только напечатать пару отчётов, а получил эффектное электрическое шоу.
— Вы же сказали, что компьютер включит один из игроков?
— Ну, перепутала. У тебя настрой был скорее как у игрока, чем как у офисного планктона. — Смерть пожала плечами и, подхватив Оскара, двинулась на выход.
Помощник печально глянул на компьютер и понял, что начальница, в принципе, права: его любовь работать за компьютером близка к игромании, так что настроение было соответствующее.
А ещё он понял, что в графе «причина» ему предстоит написать что-то, чего в форме тоже не предусмотрено.
— ...Госпожа, в отличие от тебя, не спит! — Оскар с кошачьей непритязательностью уселся на голову помощника и тыкал костлявой лапой ему в нос.
Помощник поморщился и, смахнув недовольно мяукнувшего кота, встал с гостиничной кровати.
Этот номер Смерть оплатила, дожидаясь его с собрания. Одноместный, маленький и тесный. Но помощник привык к спартанским условиям и был даже доволен.
— Что молчишь, юнга? У нас сегодня куча адресов, госпожа хочет тебе всё показать!
— Оскар, не слишком ли ты активен для кота?
— Слышь, салага, не тебе обсуждать начальство! Живо в гальюн и на камбуз, день будет тот ещё!
— Хорошо, хорошо. Только не ори! — Помощник неохотно потянулся и отправился в душевую приводить себя в порядок.
После завтрака, выйдя на улицу, они увидели, как Смерть, сидя на корточках, изучает что-то на асфальте тротуара.
— О, вы уже пришли! А я тут готовлюсь работать. — Смерть ткнула в две шевелящиеся точки на асфальте.
— Это... Это же муравьи?
— Именно! — Смерть с энтузиазмом потёрла руки. — Formica sanguinea. Кровавый муравей-рабовладелец. Идут на Formica fusca — воровать куколок. Те вылупятся уже в чужом гнезде и будут всю жизнь работать на захватчиков, искренне считая их семьёй.
— Это... вы серьёзно?
— Природа, юнга. У неё регламенты пожёстче ваших. — Смерть кивнула чуть в сторону, где по трещине в асфальте разворачивалась настоящая баталия. Рыжая армия наступала широким фронтом, и чёрные подавались назад: их было меньше, они были мельче — а рыжие шли как шли всегда, тысячи поколений подряд, эволюционно наточенные на одно-единственное ремесло. — Вот, посмотри. Эти, рыжие, пришли за будущими рабочими, которые вырастают из похищенных куколок, а чёрные защищаются. Много жизней прервётся в этой битве за свободу, — тихо добавила она.
— Мы что, всей командой встали на якорь ради букашек? — Оскар, слегка оторопев, сел возле помощника, который, достав планшет, уже заполнял форму: количество погибших с обеих сторон.
— Котик, иногда мелочь может оказаться важнее, чем смерть знаменитости.
Ближе к концу второго часа помощник, не отрываясь от формы, уронил планшет на армию рыжих. Совершенно случайно. Извинился, поднял, записал ещё троих в графу погибших.
А потом в битву вмешались воробьи и разогнали обе армии. Те, кто был ранен или недостаточно расторопен, были съедены.
— Техническая ничья! — Смерть встала и, осмотревшись, кивнула своим мыслям. — Бодрое начало дня! Ну что, команда, готовы к местам поинтереснее?
— Так точно, капитан! — Оскар вытянулся по струнке и приложил лапу к тому месту, где у котов обычно ухо.
Помощник просто кивнул, понимая, что сегодня он увидит намного больше невероятного, чем вчера.
Следующей их точкой оказалась автомастерская, где трое мужчин ковырялись в двигателе старого уазика.
— Что, сейчас кто-то из этих салаг напортачит и тут будет полный аврал? — Голос Оскара приобрёл мурчательные нотки в ожидании кровопролития.
— Боюсь, Оскар, не сегодня. Сегодня мы увидим прощание со старым другом.
— Это как? Тут же никого, кроме трёх механиков?
— Удивительно, как люди и животные зациклены на своих жизнях! — Смерть покачала головой. — Нет, сейчас они закончат сборку двигателя и попробуют завести его. Что и спровоцирует дальнейшую трагедию.
— Но если никто не пострадает, то в чём будет трагедия?
— Смотрите внимательно!
После того как механики закончили, один из них завёл машину и, выезжая, задел колесом палку, и та ударила по ящику с инструментом; ящик, упав, натянул трос, на котором держалась лампа, а лампа при падении уронила под колесо старую детскую машинку.
Хруст пластика и осознание, что произошло, вызвали у водителя крик и брань.
— Эту машинку подарил мне папа, когда я стал механиком! — Всхлипы и неуклюжие попытки стереть слёзы заставили помощника Смерти отвернуться и тоже смахнуть слезу.
— Смерть игрушки? — Кот с недоумением уставился на начальницу. — Серьёзно?
— Нет, Оскар. — Помощник проглотил ком в горле и, заполнив документ, продолжил: — Это смерть друга. Эта машинка была памятью об отце и, ты не поверишь, о детстве.
— Верно подмечено. — Смерть флегматично кивнула и, хлопнув помощника по плечу, пошла прочь от мастерской. — Ладно, идём дальше, тут мы уже закончили.
— ...Моя работа с агентом показывает её достаточно фривольное отношение к отчётности, но чёткое — к исполнению своих обязанностей. — Помощник Смерти стоял посреди большого кабинета, окружённый несколькими десятками существ, которых смертные обычно называют ангелами и демонами. — Но поскольку я только начал работать, моё суждение будет не объективным, а субъективным, что противоречит моей задаче наблюдателя и помощника.
— Всё верно, агент. Однако мы вызвали вас потому, что совет постановил: одного наблюдателя будет мало. К вам в команду назначается агент Оскар
Помощник Смерти удивлённо взял в руки коробку с наклейкой «Личная собственность Э. Шрёдингера. Не вскрывать до наблюдения», которую поднесла ему миловидная представительница бесов. Открыв её, он удивился ещё больше: в коробке лежали кости животного, а точнее — кошачьи.
— Но это просто скелет кошки!
— Сам ты кошка, сухопутная ты крыса! — раздался возмущённый голос из коробки, и скелет, собравшись в единое целое, забрался ему на плечо.
— Э-э-э... ладно. Но зачем нам кот-скелет? — Помощник покосился на кота, который делал вид, что вылизывает заднюю лапу.
— Агент Оскар будет отвечать за отчётность по животным. Да, мы в курсе, что существо рода кролики К-417×10¹⁰⁰⁰, которое должно было умереть, выжило.
— Кто?
— Кролик, агент. Кролик. И хотя отчётность по количеству не нарушена, нарушен принцип фатализма! Впредь, если подобное произойдёт снова, будьте добры сообщить нам незамедлительно, агент!
— Да, сэр! Конечно, сэр! — Помощник вытянулся по струнке, чувствуя, как пот течёт ручьём по спине.
— На данный момент вы свободны. Совет объявляется закрытым до завтра.
Вспыхнувший свет перенёс помощника с котом-скелетом к гостинице, где их ждала Смерть — попивая чай и заедая его печеньками.
— Первый рабочий день — и сразу к председателю. Пропесочили за отчётность? — спросила она, увидев бледное лицо помощника.
— Они знают, что кролик выжил!
— О, не только выжил, но и проживёт ещё четыре года: так понравился детям, что руководство зоопарка решило усилить за ним ветеринарный контроль.
— А ещё...
— А ещё, мяу, вам выдали помощника! — не дал ему договорить кот. — Отныне я на этом корыте старпом по живности! Штаб поручил мне вести рапорты по всей хвостатой части, и чтоб без самодеятельности у меня на борту, юнга, а то...
— Оскар, ты ли это? — Смерть обрадованно подхватила кота и пару раз подбросила в воздух. — Сам Непотопляемый Сэм в моей команде! Помню, как ты молил, чтобы сказки о девяти кошачьих жизнях оказались правдой.
— Погоди... так это с тобой я должен работать? — Кот-скелет разом поник, растеряв всю спесь и половину морского словаря.
— А с кем ещё? Я же помню, как ты трижды спасался с подбитых кораблей, — Смерть провела рукой над котом, будто поглаживая шерсть, которой давно не было. — Думаю, в плане отчётности один кот может и ошибиться в паре цифр. Правда, дорогой?
— Для моей — мур — капитанши хоть на дно и обратно!
Так помощник понял, что совет совсем не понимает его новую начальницу. А ещё — что «юнга» теперь, судя по всему, его официальная должность.
— Поверь, за людьми мы еще находимся, а вот увидеть все аспекты моей работы тебе будет полезно. — Смерть задумчиво повесила косу в воздухе и села на нее, как на табуретку.
— Да, но что мы делаем тут, под мостом? — помощник удивлённо посмотрел по сторонам.
— Сегодня тут умрет некогда знаменитая детская песенка. Ее последний носитель будет сожжён как обычная бумага.
— Какая песенка?
— Ты думаешь, если я назову её, ты вспомнишь? Последний человек, который помнил её ушел в вечность два столетия назад.
— Ого, и как песня так долго просуществовала без памяти о ней?
— Самое банальное — её записал в блокнот один из знающих её.
Помощник достал термос и начал разливать чай по кружкам, когда увидел, что его начальница надела нечто странное.
— Зачем тебе эти нелепые очки с усами и старое рваное пальто? Стой, погоди, ты собираешься спасти песенку?
— Ну, в конце концов, подкину её какому-нибудь фольклористу. — Смерть пожала плечами и не дав ответить помощнику, подошла к бездомному, что собрался разводить костер в бочке.
— А как он тебя увидит? Это же нарушает правила? — помощник даже не мог определить, что больше его удивило, то, что Смерть опять нарушила протокол и спасает какую-то песенку или то, что ее увидит живой, чей срок еще не подошел.
— Он увидит не меня, а усатого бездомного мужчину средних лет. Маскировка, на случай, если надо контактировать с живыми, выдана верхним советом лет пятьдесят назад. Раньше был костюм чумного доктора, да только мода меняется быстрее, чем реагирует совет.
Усатый бездомный средних лет подошёл к бочке, что-то сказал, и настоящий бездомный засмеялся. Дальше произошёл обмен, старый как мир: полпачки печенья против стопки бумаги на растопку. Обе стороны остались в уверенности, что обманули друг друга.
Смерть вернулась, на ходу снимая нелепые очки с усами, и протянула помощнику старую мятую желтую страницу в с текстом. Чернила выцвели до цвета слабого чая.
— Подержи. Только не читай вслух.
— Почему?
— Потому что прочитаешь — запомнишь. А запомнишь — станешь носителем. Это уже не спасение объекта, это передача, другая форма, другой отдел, — она задумалась. — Хотя...
Помощник посмотрел на страницу. Потом на Смерть. Потом снова на страницу. В графе «способ спасения» его планшет предлагал варианты «архивация», «передача третьим лицам» и «прочее». Графы «выучить наизусть, потому что жалко» там не было и не могло быть.
Он прочитал вслух.
— Свиристел свиристель —
На полянке ель,
Под елью пень,
На пне лень,
Ты водишь целый день!
Считалочка оказалась короткой, глупой и прекрасной — из тех, под которые двести лет назад кого-то водили, кого-то ловили и кто-то жульничал. Слова легли в память сразу и навсегда, как ложатся только бесполезные вещи.
— Поздравляю, — Смерть отпила чаю. — Теперь она живёт в тебе. Оформи как «прочее».
— Так сегодня кролику Грише исполняется пять лет и дирекция решила, что удаву нужен свежий корм. — Смерть задумчиво изучала схему зоопарка, запутавшись в указателях.
— А, так ты за кроликом?
— Нет, я за удавом. Не привык он к живой пище, подавится.
— А кролик?
— А кролик проживёт еще год, поскольку удав подавится крысой, что забежала сегодня в его террариум.
— Подожди, — помощник полистал планшет. — А крыса? Крыса в ведомости есть?
— Крыса идёт бонусом. Совмещённый визит, — Смерть перевернула схему вверх ногами, что не помогло. — Совет такое любит. Называется «оптимизация логистики».
— А если крысу... ну... отогнать? Удав жив, все живы, никакой смерти.
— Можно, — согласилась Смерть. — Тогда удав съест Гришу, поперхнётся ухом и умрёт всё равно, только вместе с Гришей. Я считала варианты. Мой — единственный, где именинник доживает до торта.
— У кролика будет торт?
— Морковный. Дети из третьего класса принесут. Поэтому шевелись, у нас окно до одиннадцати.
Террариум нашёлся сам — точнее, его нашёл помощник, потому что читать указатели, как выяснилось, входит именно в его должностные обязанности. Удав лежал внутри толстым вопросительным знаком и смотрел на мир с сытым безразличием существа, которого всю жизнь кормили размороженным.
А вот кролик Гриша, сидевший в переноске у террариума в ожидании своей роли свежего корма, Смерть увидел сразу. И не испугался ни капли — повёл ухом и продолжил жевать. Звери вообще её видят всегда, но не боятся: у них к смерти нет вопросов, у них к ней просто нет документации.
— Он что, не понимает? — шёпотом спросил помощник.
— Понимает лучше нас с тобой. Просто у него сегодня день рождения, а страх в праздничный график не внесён.
В десять сорок семь из вентиляции деловито вышла крыса. Осмотрелась. Оценила террариум как жилплощадь с недостатками, но перспективную.
Смерть сняла с плеча косу.
— Так, — сказала она будничным тоном сантехника, пришедшего по заявке. — Работаем.
— А удава не жалко? — внезапно встрял помощник.
— Ну как сказать, у него должок где-то в пять лет, но его ведомость как-то случайно исчезла вместе с той крысой, которая наелась яда.
Смерть, подмигнув, что на самом деле невозможно, пустой глазницей, пошла выполнять свою работу, флегматично жуя морковную печеньку, которую утащила из кормушки кролика.
— Конечно. Если суммарная масса превышает пятьсот граммов. Иначе у нас коллективная душа не формируется, а за каждым по отдельности ходить — вечности не хватит.
— Поэтому мы пришли на этот склад, хотя по документации у нас профилактические визиты к пенсионерам? — Помощник сморщил нос, наблюдая, как дезинсектор сметает в совок большую коричневую кучу мертвых насекомых. — Да тут килограммов шесть будет... Кстати, а как это — профилактический визит смерти?
— Ну, у кого телефон сломается, кто кружку разобьет... — ответила Смерь, флегматично жуя печеньку, сидя на косе, как ведьма на метле.
— Что?
— Что? Ты думаешь у любимых вещей нет души? — Смерть повернула голову на бок, посмотрев на помощника. — Между прочим, даже у моего китайского флагмана есть искусственный интеллект, а значит и искусственная душа!
— Э-э-э, ты пользуешься телефоном?
— А как же! Смерть сайта, смерть аккаунта, смерть данных. Не говоря уже о смертях в игрушках! Особенно люблю в Доту приходить.
— В Доту? — переспросил помощник слабым голосом. — Зачем?
— Ну, во первых, не смотря на воскрешения, персонажи там умирают по настоящему. Да и призывают там меня чаще, чем во всех конфликтах мира вместе взятых, — Смерть стряхнула крошки с балахона. — «Смерть тебе», «сдохни», «мид, ты труп». Вслух, искренне, по сорок раз за матч. Неудобно игнорировать. Я же вежливая.
— И ты... приходишь?
— Прихожу. Стою за спиной, смотрю. Никто не оборачивается. Все думают, это лаги.
Помощник достал планшет и дрожащей рукой открыл новую форму.
— Так. Стоп. Тараканы — полкило, вещи — с душой, Дота — по призыву. Почему ничего из этого нет в документации?!
— Потому что документацию писал совет, — Смерть слезла с косы и пошла к выходу со склада. — А совет последний раз спускался на землю, когда тут было в основном море. С тех пор у них очень хорошая отчётность по трилобитам.
— А пенсионеры? У нас в плане пенсионеры!
— А мы к ним и идём.
Пенсионерка Зинаида Марковна не увидела ни Смерть, ни помощника — не заслужила ещё, в хорошем смысле. Зато их прекрасно видел телевизор «Рубин» тысяча девятьсот восемьдесят второго года выпуска. Он доживал последние дни и знал это: изображение держалось только если сверху положить утюг, а утюг Зинаида Марковна берегла.
— Это и есть профилактический визит, — тихо объяснила Смерть, не оборачиваясь. — Прихожу заранее. Чтобы, когда время придёт, он не боялся. Вещи, знаешь ли, боятся не смерти. Они боятся, что их вынесут на помойку раньше, чем они умрут.
Помощник стоял с планшетом наперевес и чувствовал, что в форме 7-Д нет ни одной подходящей графы. Вообще ни одной. Потом медленно убрал планшет в чемоданчик и сел рядом, на пол.
— А... долго ему?
— До конца чемпионата по фигурному катанию дотянет, — Смерть достала печеньку и положила половинку на телевизор. Просто так. — Он ради неё держится. Зинаида Марковна очень расстроится если пропустит, а так, может даже ремонтника вызовет в благодарность.
— Слушай, а если она вызовет ремонтника... это же срыв планового срока. Мне что, писать корректировку?
— Пиши, — Смерть поднялась и отряхнула балахон. — В графе «причина переноса» так и укажи: фигурное катание.
Помощник нерешительно посмотрел на неё.
— Такое точно пропустят?
— Не пропустят, просто положишь туда. — Смерть указала в сторону очень уверенного в себе пустого места.
— Оно тут откуда?
— Оно всегда там, где я. Так что с отчетностью проблем не будет.
Помощник молча кивнул и записал.
Форма 7-Д приняла запись молча. Это была единственная вещь во Вселенной, которая, как выяснилось, души не имела.
Карета дёрнулась — резко, с тем характерным толчком, который бывает, когда что-то останавливается не плавно, а сразу — и она проснулась.
Она спала неглубоко — дорога, медведь, уже у неё на коленях, так спать удобнее, мысли о шестерёнках — так, дремала вполуха. Поэтому, когда карета встала и из-за передней перегородки донёсся звук выброса пара — громкий, сердитый, с тем свистом, который бывает у предохранительного клапана под нагрузкой — она сразу открыла глаза.
Родители тоже проснулись.
— Что случилось? — спросила мама.
Снаружи Отто уже слез с водительского места — она слышала его шаги по гравию, потом его бормотание, то особое бормотание специалиста, который смотрит на поломку и мысленно оценивает объём работы, не всегда цензурно.
Папа открыл дверь.
— Отто, — сказал он. — Что случилось?
— Привод, — сказал Отто из-под кареты. — Камень попал в зацепление. — Пауза, в которой было много всего. — Прошу прощения. Мне нужно бежать в усадьбу за помощью — здесь самому не справиться, нужны инструменты и второй человек, ну и другой транспорт вам пришлю.
— Далеко до усадьбы?
— Две мили. — Отто вылез из-под кареты — пожилой, но двигался быстро. — Господин Фламберг, прошу прощения. Я уже проверял механизм перед выездом, но от камней у него нет защиты, хотя я предупреждал герцога..
— Идите, — сказал папа. — Мы подождём.
Отто ушёл — быстро, с тем деловитым шагом человека, которому стыдно и который компенсирует это скоростью.
Стефани сидела в карете и смотрела на передний отсек.
Камень в механизме.
Она смотрела на пол у правой двери.
На два свободных болта. Значит это Отто их не завернул до конца.
* * *
Родители вышли.
Мама — сразу, с тем выражением человека, который два дня в карете и рад любому поводу размяться. Папа — следом, оглядываясь на Стефани.
— Мы здесь, — сказал он. — Рядом, так что не чуди.
— Хорошо, — сказала Стефани с видом оскорблённого достоинства.
Она сидела смирно и ждала.
За окном мама увидела поляну — небольшую, у края дороги, с той пожухлой ноябрьской травой, среди которой кое-где держались последние стебли чего-то зеленого.
— Леон, — сказала мама. — Это же золотой чернобыльник. И вон там — зверобой поздний.
— Хорошо, — сказал папа.
— Нет, ты не понимаешь, это редкий экземпляр для ноября. — Мама уже шла к поляне. — У него другой состав в поздних листьях, совсем другой.
— Леонора, — сказал папа.
— Пять минут, — сказала мама, уже собирая цветы на поляне.
Папа посмотрел на неё. Потом на карету. Потом — с тем выражением человека, который знает, что «пять минут» это не пять минут — пошёл следом.
Стефани выждала. Один. Два. Три.
Голоса отдалились — мама что-то говорила про состав алкалоидов в поздних листьях, папа отвечал короткими «угу» с нарастающим интересом.
Она вышла из кареты.
* * *
Под каретой пахло маслом и горячим металлом и немного — паром, который ещё не весь вышел.
Стефани лежала на спине на гравии и смотрела снизу на привод, забыв, что одета в приличное платье.
Она видела его сразу — камень, крупный, неправильной формы, застрявший точно между зубьями ведущей и ведомой шестерни. Не сверху — сбоку, там, где его не должно было быть вообще. И рядом — тяга, с неестественным изгибом: металл не лопнул, просто повело, небольшой изгиб, но достаточный, чтобы механизм заклинило.
Поршень давил. Шток тянул. Нагрузка ушла в тягу. Тягу и повело.
Она выбралась из-под кареты, поскольку поняла, что из кареты доступ к камню удобнее.
Посмотрела на пол у правой двери.
Два свободных болта.
Она открутила их — руками, без инструмента, потому что они и так были почти свободные. Потом два нормальных — с помощью ключа, который нашла в ящике под водительским сиденьем Отто. Там же — набор инструментов, небольшой, но правильный. Молоток. Ключи нескольких размеров. Зубило. Щипцы.
Она взяла молоток. Взвесила в руке.
Потом подумала и достала из мешочка свой.
Малый кузнечный молоток — тот самый, завёрнутый в шапку с медвежьими ушками. Лёг в руку правильно, как всегда, ложился.
Мама сказала «никаких инструментов».
Это инструменты Отто. Свой — только один. (Строго говоря, Стефани признавала, что это очень слабое оправдание.)
* * *
Камень выходил плохо.
Он застрял плотно — именно так, как застревают камни, которые попали случайно и при этом идеально вписались в зазор. Она работала аккуратно, без спешки — выбивать нужно было точно, не повредив зубья и крепления механизма. Три удара. Четыре. Пятый — с другого угла.
Камень вышел.
Упал на гравий с тем глухим стуком, который бывает у камней, сделавших своё дело.
Стефани смотрела на шестерни. Потом открутила тягу.
Металл был хороший — она видела это сразу. Изгиб вроде небольшой, но достаточный. Она положила тягу на гравий, подложила под неё плоский камень как наковальню, взяла молоток.
И остановилась.
«Импульс, — подумала она. — Крас говорила — не гасить, а перенаправить».
Она смотрела на тягу с тем лёгким раздражением мастера, который видит хорошую деталь в плохом состоянии. Это было не злость — просто та рабочая досада, которая появляется, когда что-то сделано неаккуратно или сломалось из-за недолжного ухода.
Она поймала это.
И перенаправила в глаза.
Видение вспыхнуло ярко.
Тяга открылась сразу — металл однородный, хороший, изгиб точно там, где она видела, без скрытых трещин. Но была ещё одна вещь — маленькая, почти незаметная: в месте крепления штока к кривошипу одна заклёпка сидела неплотно. Не критично сейчас, но через сотню миль стала бы.
И ещё — подшипник на валу. Износ неравномерный, чуть больше с одной стороны. Работает, но не идеально.
Стефани смотрела на всё это.
Потом начала работать.
* * *
Тягу она выправила первой — методично, с несколькими точными ударами, проверяя после каждого. Металл слушался хорошо — качественная сталь, но знание куда ударить позволяла ее поправить без особых усилий. Три удара, два выравнивающих, один контрольный.
Потом — заклёпка. Отто в ящике нашёлся запасной крепёж — небольшой, но подходящий. Она осадила старую, поставила новую, закрепила. Плотно.
Подшипник — тут сложнее. Она не могла его заменить — не было запасного. Но можно было перераспределить нагрузку, немного сдвинув посадку. Это заняло больше всего времени.
К тому моменту, когда она ставила тягу обратно, руки у неё были по локоть в масле. Рукава — тоже. На лице — не смотрела, но чувствовала, что там тоже есть масло.
Она закрутила болты пола. Все четыре — плотно, как должно быть.
Потом вылезла из-под кареты, где проверяла подвижность механизма.
Встала.
Отряхнулась.
Посмотрела на себя.
«Мама, — подумала она. — Мама меня убьёт».
Потом посмотрела на карету.
А потом — на водительское место.
* * *
Руль был точно такой, как она представляла по схеме — колесо на оси, с тем особым сопротивлением хорошего механизма. Педали — тормозная и для увеличения подачи пара. Несколько рычагов — она изучала их ещё в первый день, мысленно, наблюдая за Отто через переднюю перегородку.
Папа стоял у кареты.
Он смотрел на неё — на масло, на молоток в руке, на водительское место.
— Ты починила? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Тягу выправила, заклёпку поменяла, подшипник перепосадила. — Пауза. — Ещё два болта пола были плохо прикручены — теперь все нормально.
Папа смотрел на неё.
— Ты взяла инструменты из ящика Отто?
— Да.
— Мама говорила «никаких инструментов».
— Это инструменты Отто, — сказала невинно Стефани. — Я взяла у него.
Папа смотрел на неё ещё секунду.
Потом в его глазах появилось то выражение — хитрое, довольное, то самое, которое он умел скрывать, но не всегда успевал.
— Котёл нужно разогреть, — сказала Стефани. — Поможешь?
Папа посмотрел на котёл.
— Как маг огня, могу помочь, — сказал он.
— Отлично.
— Но вот Леонора будет не очень довольна. Особенно твоим видом.
Папа посмотрел на поляну. Потом на карету. Потом — с тем особым выражением человека, принимающего очень конкретное решение.
— Ну, зови маму, — сказал он ехидно. — Я займусь котлом.
* * *
Мама увидела её сразу, Стефани даже к поляне не успела подойти.
Не карету, не водительское место — её - Стефани, с маслом на руках и на лице, и на рукавах, с молотком в руке, стоящую у кареты с тем видом, с которым стоят люди, сделавшие что-то хорошее и знающие, что сейчас за это получат.
— Стефания, — сказала мама.
— Я починила карету, — сказала Стефани.
— Ты...
— Тяга была погнута, камень в шестернях, заклёпка свободная, подшипник изношен. — Стефани говорила быстро. — Всё исправила. Карета едет.
— Инструменты!
— Из ящика Отто, — сказала Стефани. — Не свои.
Мама смотрела на неё.
Потом на рукава.
Потом на молоток.
— Это твой молоток, — сказала мама. — Мы с твоим отцом лично его заказывали.
— Это маленький молоток, — сказала Стефани. — Для тонкой работы. Он в шапке был, наверное положила, когда из академии ехала.
Долгая пауза.
Мама сделала то, что она делала, когда была одновременно права и неправа — закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла.
— Садись в карету, — сказала она. — Я потом скажу тебе всё, что думаю.
— Я поведу карету, — сказала Стефани.
— Что?
—Я буду на водительском месте. Папа разогрел котёл.
Мама посмотрела на папу.
Папа смотрел в сторону с видом человека, который здесь случайно.
— Леон, — сказала мама с особой интонацией.
— Я просто разогрел котёл, — сказал папа.
* * *
Карета шла с натягом — не идеально, Стефани это чувствовала через руль, через те маленькие вибрации, которые говорят мастеру больше, чем любые слова. Подшипник давал себя знать — чуть больше сопротивления, с одной стороны, чуть неровный ход. Да и тяга не идеально ровная. Но карета двигалась. Нормально двигалась, достаточно быстро для последних двух миль.
Она держала руль обеими руками и смотрела на дорогу.
За спиной — мама, которая молчала с тем особым молчанием человека, который копит слова на потом. Папа рядом с ней, тоже молчал, но по-другому.
Дорога пошла вверх — пологий холм, сосны по обеим сторонам, те густые хвойные леса, про которые говорилось: «Айнвальд, единый лес». Тёмно-зелёные, с той особой плотностью, которая бывает у старого леса, который рос здесь долго и привык.
Потом за поворотом открылась усадьба.
* * *
Она была большой — не дворец, именно усадьба, но с той масштабностью, которая бывает у домов, строившихся несколько поколений подряд. Серый камень, высокие окна, башня с одной стороны. Ворота открытые. И у ворот — несколько человек.
Отто — запыхавшийся, только добежавший до усадьбы.
Рядом с ним — двое из челяди.
И ещё один.
Невысокий пожилой мужчина в тёмно-зелёном костюме — том же оттенке, что и карета. С той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших держаться правильно настолько долго, что это стало естественным. С белыми волосами, аккуратно убранными. И с улыбкой — мягкой, почти доброй, той улыбкой, которая первой бросалась в глаза.
Вторым бросался взгляд.
Стальной. Внимательный. Тот взгляд, который видит не то, что ему показывают, а то, что есть.
Стефани остановила карету у ворот.
Пожилой мужчина смотрел на неё.
Потом — на папу, который первым слез с кареты.
— Леон, — сказал он. Голос был ровным, тёплым, с той особой теплотой, которая может быть настоящей, а может быть отточенной до совершенства. — Рад тебя видеть.
— Альрик, — сказал папа, слегка поклонившись. Коротко, без лишних слов и движений.
Потом мужчина посмотрел в окно кареты — на маму, которая смотрела оттуда с видом человека, который одновременно рад, устал и немного удручён. Узнал её. Улыбнулся — чуть теплее, и эта улыбка выглядела настоящей.
А потом он посмотрел на водительское место.
На Стефани.
На масло на руках и лице.
На молоток, который она не убрала из-за масла на руках и рукоятке.
Молчание длилось секунду.
Потом Отто кашлянул.
— Ваша светлость, — сказал он. — Это... госпожа Стефания, она похоже устранила поломку. Я предупреждал — плохо защищен механизм, из-за этого камень спокойно попал в привод.
Альрик Лютенберг смотрел на Стефани.
Стефани смотрела на него.
Улыбка на его лице не изменилась — но что-то в ней стало другим. Что именно, она не могла сразу сформулировать. Не теплее и не холоднее. Просто — другим.
— Добро пожаловать в Айнвальд, внучка, — сказал он. — Прошу в дом.
* * *
Ванна была не просто ванной.
Это была купальня — большое помещение с каменным полом и двумя глубокими бассейнами, один больше, один меньше. Вода в меньшем была горячей — почти слишком горячей, той степени, которая сначала кажется невыносимой и потом становится единственно правильной. Несколько артефактов на стенах держали температуру, не давая воде остывать.
Мама вошла первой.
Остановилась.
Потом повернулась к Стефани.
— Вот, — сказала она. — Вот так должно всё выглядеть, когда живут правильно.
— У нас дома тоже хорошо, — сказала Стефани, осмотрев помещение.
— У нас дома хорошо, — согласилась мама. — Но вот так — это другое.
Они мылись долго — мама молча, Стефани тоже, с тем общим молчанием, которое бывает после дороги, когда говорить особо нечего, а просто быть рядом — уже достаточно.
Потом служанка принесла что-то горячее — чай, травяной, незнакомый, с тем вкусом, который бывает у трав северных лесов, немного смолистым, немного горьким, и при этом хорошим.
— Мама, — сказала Стефани.
— Что?
— Ты всё-таки скажешь мне что думаешь?
Мама молчала секунду.
— Потом, — сказала она. — После обеда.
— Это значит — что уже не скажешь, — сказала Стефани.
Долгая пауза.
— Ты починила карету, — сказала мама. — Хорошо починила. Отто сказал, что сам бы возился несколько дней. — Ещё пауза. — Но ты взяла молоток.
— Да.
— Я сказала «никаких инструментов».
— Да.
— Молоток был в шапке.
— Да.
Мама смотрела на неё.
— Но я забыла о том, что он в шапке, — сказала Стефани, сделав честные глаза. — Правда!
— Я верю, — сказала мама. — Именно поэтому — всё потом.
* * *
Обед был в малой столовой.
Не парадной — малой, с одним длинным столом и камином, с теми тёплыми тонами, которые бывают у комнат, в которых обедают часто и без церемоний. Но стол был накрыт правильно, и посуда была хорошей, и цветы — живые, что в ноябре означало либо магию, либо оранжерею, скорее всего и то и другое.
Дед сидел во главе.
Рядом с ним — дядя - Эрвин Лютенберг, старший сын, с той же прямой спиной и с той же точностью движений, только моложе и с чуть большей жёсткостью в лице. Он посмотрел на Стефани так, как смотрят на величину, которую нужно оценить.
Она посмотрела на него так же, вызвав у него одобрительную ухмылку.
Рядом с дядей — его жена, тихая женщина с умными глазами, которая до конца обеда почти ничего не говорила, но при этом слышала всё.
И дети. Несколько — разного возраста, от совсем маленьких до почти взрослых.
И одна — с той особой осанкой человека, привыкшего к академическим коридорам.
Стефани заметила её сразу.
Девушка лет двадцати, с тёмными волосами, убранными идеально - не для красоты, для удобства. С тем взглядом, который бывает у людей, знающих что-то, что ты не знаешь, и не торопящихся говорить.
За обедом они оказались рядом.
— Ты из академии? — спросила девушка тихо — не вопрос, скорее подтверждение.
— Да, — сказала Стефани. — Первый курс.
— Я знаю, — сказала девушка. — Меня зовут Лизель.
— Стефани.
— Я знаю, — сказала Лизель снова. — Ты починила дедову карету?
— Да.
— Он был доволен. — Лизель взяла бокал с соком. — Он не показывает, но я знаю, как он выглядит когда доволен .
Стефани посмотрела на деда — на ту улыбку, на тот взгляд.
— Он всегда так выглядит? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Лизель. — Иногда — по-другому. Когда не доволен. — Пауза. — Тогда улыбка та же, но в глазах другое.
Стефани смотрела на деда.
«Бывалый политик, — вспомнила она письмо. — Действия отвечают только за пользу роду».
— Спасибо, — сказала она Лизель.
— За что?
— За информацию.
Лизель посмотрела на неё.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Это редкость среди наших родственников.
* * *
После обеда начался хаос.
Не сразу — сначала дед сказал «вечером будет небольшой приём» таким тоном, которым говорят о вещах, о которых уже всё решено. «Небольшой» означало «около ста человек», это Стефани поняла по тому, как начала двигаться челядь.
Маму она потеряла почти сразу.
Нашла в своих покоях — вместе с тремя служанками, которые уже что-то раскладывали, что-то развешивали, что-то нагревали.
— Садись, — сказала мама.
— Что происходит?
— Приём. Ты едешь к дедушке и попадаешь на приём — это логично, Стефания, подумай.
— Ты знала?
— Я предполагала. — Мама взяла гребень. — Садись.
Стефани села.
Следующие два часа она сидела, стояла, поворачивалась, поднимала руки, опускала руки и думала о шестерёнках. Тёмно-зелёное платье оказалось правильным — мама была права, как обычно. Серебряная брошь с листьями пришлась точно туда, куда должна была. Волосы убрали вверх — не жёстко, мягко, с теми несколькими прядями, которые мама называла «это должно выглядеть естественно, а значит нужно постараться».
Папа заглянул один раз.
Посмотрел на всё это.
— Как на коронации, — сказал он.
— Леон, — сказала мама.
— Ухожу, — сказал папа.
— Ты говоришь это каждый раз, — сказал Стефани. — И каждый раз возвращаешься.
— Это потому, что интересно, — сказал папа и ушёл.
За стенами усадьбы начали прибывать кареты — одна, другая, потом сразу несколько. Голоса в коридорах, чьи-то шаги, смех откуда-то снизу. Усадьба наполнялась.
Стефани смотрела в окно и думала о том, что где-то там, в этом потоке людей, есть те самые родственники, которых она не знала, и политические связи, о которых предупреждал дедушка, и что-то ещё — то, что папа называл «тебя смотрят».
— Готово, — сказала мама.
Стефани посмотрела в зеркало.
Незнакомая девушка в тёмно-зелёном смотрела на неё в ответ. С правильной осанкой — академия поставила, Кестер закрепил. С тем взглядом, который она не умела описать, но который мама, видимо, видела — потому что мама посмотрела на неё с тем тихим выражением, которое появлялось редко.
— Хорошо, — сказала мама. — Пойдём.
* * *
Зал был полон.
Не переполнен — именно полон, с той правильной плотностью людей, когда места хватает и при этом пусто не бывает. Свечи в люстрах давали мягкий свет — магический, ровный, без мерцания. Музыканты в дальнем углу играли что-то негромкое.
Стефани стояла рядом с мамой и смотрела на всё это.
Дед перемещался по залу — от группы к группе, с той же улыбкой, с тем же взглядом. Папа стоял у окна и разговаривал с кем-то из мужчин — она видела по его спине, что разговор был нейтральным, не раздражающим, просто разговор.
Лизель появилась рядом — бесшумно, с тем академическим навыком перемещаться в толпе, который вырабатывается сам.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала Стефани. — Интересно.
— Это хороший ответ для начала, — сказала Лизель. — Потом будет по-другому. Особенно когда тебя официально всем представят.
— Лучше или хуже?
— Зависит от человека. — Лизель взяла бокал у проходящего слуги. — Для тебя — скорее интереснее. Ты такая.
— Какая?
— Та, которой всё интересно.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты давно в академии?
— Третий год.
— Тебе там хорошо?
— Да, — сказала Лизель. — Лучше, чем здесь. Здесь нужно помнить слишком много.
Стефани поняла, что она имеет в виду.
Потом что-то изменилось.
Не сразу — постепенно, как меняется что-то, когда в комнате появляется новый человек, которого ещё не видишь, но уже чувствуешь по тому, как меняется воздух вокруг.
Она увидела — краем глаза — как дед пошёл к маме. Быстро, для деда — почти быстро. Лицо у него изменилось — та же улыбка, но в глазах было что-то другое, то самое, о чём говорила Лизель.
Он что-то говорил маме.
Мама слушала.
И лицо у мамы тоже менялось.
«Что-то случилось, — подумала Стефани. — Или случится.»
Она начала поворачиваться, когда сзади раздался голос.
* * *
Голос был молодым. Лёгким. С той небрежной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что им всё позволено.
Стефани повернулась.
Молодой человек — примерно её возраста, может чуть старше. Скромный наряд, без лишних украшений. Простой серебристый обруч с одним сапфиром. Светлые волосы. Лёгкая улыбка.
Он смотрел на неё сверху вниз — не грубо, просто с той высоты, которая была у него, и с тем выражением человека, который сейчас скажет что-то, что считал остроумным.
— Привет, малышка.
Это было всё, что он успел.
* * *
Папа разрешил правый апперкот.
Она ударила правой.
Кулак пошёл снизу вверх — коротко, точно, с тем весом корпуса, который Кестер ставил три месяца. Правый апперкот, не левый. Именно тот, который папа называл правильным.
Она почувствовала контакт — чёткий, однозначный.
И увидела, как он летит.
Не далеко — но убедительно. В сторону, назад, в толпу, которая успела расступиться на удивление быстро — как будто кто-то уже знал или привык расступаться именно в таких случаях.
В зале стало очень тихо.
Потом — один голос. Женский, пожилой, с той степенью ужаса, которая бывает у людей, видящих очень конкретную катастрофу.
— Боже, она ударила наследного принца!
Стефани стояла. Смотрела на него.
Он поднялся — не сразу, с достоинством, с той медленностью, которая могла быть растерянностью, а могла быть намеренной. Потёр подбородок. Выпрямился.
И посмотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Внимательно.
С тем выражением человека, который только что получил что-то неожиданное и пока не решил, что с этим делать. Но уже думает.
Стефани стояла и смотрела на него в ответ.
За её спиной — мама, которая была очень бледной. Дед, который перестал улыбаться. Папа, который где-то у окна — она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.
