—Ха! Вообще нет! Подожди, у деда где-то был магнитофон. Сейчас посмотрю.
— Магни-чего?
— Магнитофон. Аудиокассета вставляется в магнитофон, и можно слушать музыку.
— А что ещё умеет магни...то...фон?
— Да, ничего, вроде... А! Радио иногда ещё умел ловить.
— А радио для чего ловить?
— Чтобы музыку слушать. Ну, ещё новости по радио передавали. И передачи разные.
— Передачи?
— Блин... Ну, это как подкасты... Только по радио. Да, где же он?
— Пап, я поняла! Магитофон, это как компьютер, да?
— Не "магито", а "магнито", как в "Люди Икс". И нет, магнитофон это не компьютер. Подожди, он где-то тут был... Сейчас...
— Люди Икс? Пап, ты сегодня на каком-то неправильном языке говоришь. Я ничего не понимаю, но это так интересно!
— Так! Про Людей Икс пока забудь. Про них как-нибудь в другой раз. А вот и он!
— Ого! Какой он... непонятный! И как он работает?
— Смотри и учись, малявка!
— Пап!
— Ладно, ладно, хех. Не малявка. Но всё равно смотри и учись! Включаем в розетку. Потом жмём на эту кнопку. Открывается дека, мы кладём в неё кассету. Вот так: плёнкой кверху. Закрываем и включаем. Вот на эту кнопку, видишь, "плей"?
— Ну, наконец-то понятное слово. А можно я нажму?
— Можно, конечно. Только посильнее жми.
— Па-ап, а ты динозавров видел до того, как они вымерли?
— Ха! Конечно видел!
— Расскажешь?
— Ага. В следующий раз. Сразу после Людей Икс, а сейчас жми на кнопку.
...Тёплое место, но улицы ждут Отпечатков наших ног...
Данное яблоко ничем не отличалось от нескольких десятков других, так же висящих на яблоне. В сравнении с соседками оно не было ни краснее ни крупнее. Вкусом, вероятно, тоже не выделялось. В общем обычное яблоко.
Однако, именно его, проходя мимо, сорвал молодой парень с гитарой за спиной. Он обтёр яблоко об футболку и сунул в нижний правый карман шорт, сшитых под армейские брюки. Парень шёл на свидание.
— Привет! — он издалека помахал рукой, девушке в сарафане, которая сидела на скамейке.
Она встала и сделала несколько шагов ему на встречу. Парень достал из кармана яблоко, разломил надвое и протянул половинку девушке, та с сомнением взяла:
— Ты где его взял?
— Там, — парень махнул головой в сторону, откуда пришёл, — Яблоня растёт.
— Зелёное же совсем ещё.
— Думаешь?
Вопрос был риторическим, и девушка не стала отвечать. Она вернулась к скамейке и села. Парень снял гитару с плеча и сел рядом, инструмент в чехле он поставил между ног грифом вверх:
— Хочешь на колесо обозрения?
Девушка удивлённо повернулась к нему:
— У тебя появились деньги?
Парень рассмеялся:
— Нет, конечно, но я договорюсь. Ты же меня знаешь.
— Знаю, — девушка отвернулась, уставившись на половинку яблока в руке, оно уже начало желтеть на изломе, — Об этом я и хочу с тобой поговорить.
— О деньгах? — парень удивлённо вскинул брови.
— И о них тоже... Мой отец... Он... Он против того, чтобы мы, ну, это... Чтобы мы встречались.
— Ну, это для меня не новость.
— Да, но я... Я тоже так думаю... Теперь.
Парень изменился в лице и сглотнул:
— Я..., хм, я тебя правильно понял?
— Не уверена, — девушка швырнула яблоко на землю, спрятала лицо в ладонях и её плечи затряслись. Сквозь всхлипы она продолжила, — Нам... Нам нужно рас... расстаться
— Но почему? — осипшим голосом спросил парень, — Твой отец меня никогда не, кхм, любил! Но раньше тебя это не останавливало!
— Раньше нет. Сейчас да. Тебе двадцать два года! Чего ты добился? На что ты заработал кроме своей гитары? Ты даже на карусель меня сводить не можешь!
Парень молчал, а девушка, распалившись, продолжала:
— Ты сам-то понимаешь, что для тебя значит музыка? И что значу я?
— Музыка — это моя жизнь, — мёртвым голосом ответил он.
Девушка встала:
— Примерно это я и ожидала услышать. Дальше отвечать не нужно. Прощай.
Парень смотрел ей в след. Когда она исчезла за поворотом, он прошептал:
— А ты...? Ты всего лишь смысл моей жизни.
Яблоко действительно оказалось кислым. Парень отбросил его в сторону и расчехлил гитару. Мягкие звуки перебора поплыли над парком:
"Иногда слова, как когти Сердце рвут напополам..."
Настоящий текст является произведением художественной литературы в жанре сатиры и гротеска. Все персонажи, события и диалоги вымышлены; любые совпадения с реальными лицами, организациями или событиями случайны.
Текст создан в рамках реализации права на свободу творчества, гарантированного статьёй 44 Конституции Российской Федерации, и не преследует целей оскорбления чьих-либо религиозных, этических или иных убеждений, разжигания ненависти либо вражды, пропаганды или призыва к каким-либо действиям, запрещённым законодательством Российской Федерации.
Содержащиеся в тексте гиперболы и абсурдные допущения являются художественными приёмами и не отражают позицию автора по вопросам религии, этики, питания или здравоохранения.
Автор не несёт ответственности за интерпретацию текста, выходящую за рамки заявленного жанра.
«Экстренные новости! Появились доказательства того, что по улицам городов бродят зомби!..»
* * *
— Ну здравствуй, отец.
— И тебе не хворать, сынок. По делу или опять бузить?
— Хочу всё же понять концепцию человеческих понятий «Рай» и «Ад». — На лице сына отразились презрение и брезгливость.
— Да, забавно получилось: люди сами создали систему, которая дарит им вознаграждение или наказание за их поступки при жизни. — От улыбки отца сыну стало ещё тоскливее. — Тебя смущает, что люди умудрились заложить в грехи даже стремление к продолжению рода?
— Ой, глупости. Меня больше смущает, что гордость за свои успехи, своих близких или своё государство стала грехом.
— Ну, гордыня реально может привести к беде, если у человека нет внутреннего тормоза.
— Ну тогда почему гордыня, а не безостановочность? Почему вообще болезнь личности стала грехом? Почему не ввести в грех хождение больным среди здоровых?
— Не утрируй. Ты прекрасно знаешь, что гордыня и гордость хоть и идут на одной ноге, но всё же разные по сути.
— Да-да, мой ребёнок самый-самый, а потом бац — помер от истощения, ведь гордящаяся им мать загнала его до смерти. Гордость и гордыня — это одно и то же, просто вторая болезненно гипертрофирована.
— Ну, тут есть твоя правда. Однако для человека, который верит...
— Убить другого человека во имя веры ничего не стоит, — ехидно прервал сын. — Сколько смертей с твоим именем на устах? А, отец?
— Да, тут есть проблема, глупость человеческая неоспорима. Но при чём тут Рай и Ад?
— А при том, что люди сами решают, кого куда слать, а мне потом разгребать. Ты в курсе, что ко мне стали по ошибке попадать те, кто работает на забое животных? Потому что «бедных животинок мучают, живодёры!»
— Веганы?
— Веганы... Их даже по классической схеме наказать нельзя: тут же начинают твердить про вред мяса...
— Да, в Раю на них тоже жалуются. Даже не знаю, куда их девать.
— А может, того? Небольшую катастрофу?
— С ума сошёл? Я зарёкся после той истории с Ноем и прочими.
— А если не потоп? Просто вернуть их назад?
— Хм...
* * *
«...Учёные пока не выяснили причину, однако доказано, что все зомби — бывшие веганы. По словам очевидцев, на людей они не нападают, зато подчистую съедают посевы и урожай и громко ругаются на всех, кого видят с шаурмой. Всех «веганов» взяли под стражу и обследуют в поисках причины зомбификации...»
Девятнадцать лет назад они выскользнули во тьму из теплого, грешного чрева. Не два младенца – одна ошибка. Одно наказание. Два тела, сплетённых в одно проклятие. Их мать и отец были кровью от крови, плотью от плоти. Они любили друг друга так, как запрещает любить и Бог, и люди. Брат и сестра. Их плоть знала друг друга еще до того, как осмелилась признаться в этом. Соседи шептались за спиной, родня отреклась, а потом и вовсе выгнали их из деревни с плевками и камнями вдогонку. Они ушли в чащу, туда, где тени длинные, а земля пахнет гнилью. Поставили хлипкий дом на краю леса – дощатые стены, скрипящие под ветром, как кости старика. Деревня вырвала их из себя, как гнилой зуб, и выплюнула на окраину леса, где земля пропитана болотной тиной, а воздух густой от мошкары.
Рожденные ими – это они сами. Их грех, их стыд, их расплата.
Следующей зимой мать понесла. Зима пришла рано. Снег лег мертвым саваном на землю еще в ноябре, и с тех пор только глубже вгрызался в почву костяными пальцами. Именно тогда мать почувствовала, как внутри зашевелилось нечто чуждое.
Голодная зима. Отец впоследствии вспоминал ее как сплошную белую муку - дни сливались в один бесконечный постный день, где даже вороны замерзали на лету, камнем падая на окоченевшую землю. Их огород, этот жалкий клочок отвоеванной у леса земли, не дал ни зернышка. Земля будто знала. Будто отплевывалась от посевов, чувствуя, какое семя зреет в материнской утробе.
Мать таяла на глазах. Ее беременность не походила на обычную - не было округлости, цветущего вида. Лишь острый живот, неестественно выпирающий из-под впалых ребер, будто не ребенок рос там, а нечто высасывало ее изнутри. По ночам она стонала, а отец, стиснув зубы, жевал древесную кору, чтобы хоть чем-то заглушить пустоту в желудке.
Летом собирали грибы - те, что не съели черви. Сушили ягоды, липкие от собственного сока, будто слепленные из запекшейся крови. Иногда отец приносил из леса зайца - тощего, с вытертой шкуркой, больше кости, чем мяса. Его внутренности пахли хвоей и страхом.
Но зимой лес оскалился, окаменел. Деревья застыли в немых криках, протягивая к нашему дому чёрные обмороженные ветви.
Несколько раз отец приходил в деревню, ползал на коленях от дома к дому, просил хоть жменьку муки, хоть сухарей накормить беременную жену. Но его встречали только презрением, а кто-то откровенной ненавистью. Стучал в двери, что когда-то распахивались перед ним, когда он еще был человеком, а не паршивой собакой. Теперь за этими дверями только плевались.
Хозяева плевали ему в лицо, отпихивали ногами, после чего брезгливо вытирали сапоги о землю. Ребятня, стайкой носившаяся без дела на улице, заручившись поддержкой взрослых, бросали в него камни и палки. Приходилось уйти не солоно хлебавши.
Жена, сильно исхудавшая и больше походившая на живой труп, встречала на крыльце. От отсутствия питания у нее выпали практически все волосы, и она подвязывала голову косынкой. Череп, обтянутый серой кожей, все еще имел черты любимого лица. Худенькие ручки обхватывали неимоверно большой живот. Отец видел беременных баб в деревне, сразу понял - ребенок в утробе не один. От этого становилось еще страшнее. Стоять она уже не могла, поэтому отец сколотил ей небольшую лавочку на крыльце. Каждый раз она встречала его, сидя на этой лавочке. Опустив голову и помотав ею в стороны, он давал понять, что ничего не принес. Горестно вздохнув, мать набирала в небольшой казанок снега, топила его в печи и вываривала в нем еловые ветки и шишки. Тем и перебивались.
А потом начались схватки. Не те, что предвещают жизнь, а долгие, неровные, как предсмертные судороги. Отец говорил, что, когда мать кричала, из леса ей вторили волки.
Роды пришлись на крещенские морозы. Когда мать закричала в первый раз, в печной трубе завыло так, что отец на мгновение подумал - это не ветер. Что это лес, что это сама земля кричит через нее. Дети появились на свет в предрассветных сумерках, когда даже Богу было не видно этого греха, в вонючей полутьме, среди грязных тряпок и ржавых пятен.
Два тельца. Одна кожа. Ни одного полного крика - лишь тихий, прерывистый стон, больше похожий на звук рвущейся плоти, чем на первый вдох новорожденного.
Отец потом говорил, что в тот момент понял: земля не дала урожая не потому, что была бесплодна. Она просто боялась родить еще одно проклятие.
Когда последние судороги родов отпустили мать и в смрадной полутьме хаты затихли её хрипы, отец поднёс свечу.
Дрожащий свет лизнул мокрую плоть.
И они увидели.
Отец замер. Свеча выпала из его пальцев, утонула в луже на полу.
Они лежали, сросшиеся боками, как два плода на одной прогнившей ветке. Кожа в месте сращения была тонкой, полупрозрачной, и сквозь нее пульсировали жилы, общие на двоих.
У первого младенца лицо представляло собой мертвенно-бледную маску, где на месте носа зияли два влажных отверстия. Они судорожно сжимались и разжимались, как жабры выброшенной на берег рыбы. При каждом таком движении из дырок вырывался тонкий свистящий звук, смешивающийся с хлюпаньем слизи.
По бокам головы, там, где должны были быть уши, топорщились мясистые наросты, покрытые синеватым пушком. Эти странные выступы пульсировали в такт дыханию, а их внутренняя структура напоминала сморщенную ушную раковину, будто кто-то взял нормальное ухо и сжал его в кулаке, оставив лишь жалкую пародию.
Второй младенец, казалось, получил нос, но при ближайшем рассмотрении это оказывался лишь жалкий хрящевой бугорок, криво торчащий над ртом, с единственной ноздрей, больше похожей на дыру от гвоздя.
Иногда, когда оба младенца одновременно вздрагивали, их головы непроизвольно поворачивались друг к другу, и тогда можно было заметить, как дрожащие ноздри синхронно подрагивали, будто между ними существовала какая-то нездоровая связь, выходящая за пределы физического сращения.
Отец замер у родового ложа, и в его глазах, отражающих трепетный свет сальной свечи, разверзлась бездна. Пальцы, только что сжимавшие окровавленную тряпку, разжались сами собой. Ткань шлепнулась в лужу последа. В ушах стоял звон, будто кто-то ударил в набат внутри его черепа.
- Нет... - прошелестели его губы, покрытые трещинами. Он зажмурился, резко тряхнул головой, как бы стряхивая кошмар. Но когда веки поднялись - оно все еще было там. Два... нет, одно существо. Сросшееся. Уродливое. Его кровь. Его плоть.
Гнев пришел третьим.
- ЧТО ЭТО?! - хриплый вопль вырвался из глотки, разбиваясь о стены избы. Он схватился за голову, ногти впились в кожу, но боль не вернула рассудок. -- КАК?!
Взгляд упал на жену. Бледную, полумертвую. И тут ярость сменилась ужасом.
Он отпрянул. Спиной ударился о стену. Руки, привыкшие к тяжелой работе, тряслись как у пьяницы.
- Это... это... - слова застревали в горле. Оно шевельнулось. Оно было живо.
В груди что-то оборвалось.
Отец медленно опустился на колени. В глазах стояли слезы, но не от жалости - от осознания. Это - наказание. За грех. За кровосмешение. За любовь.
Его пальцы судорожно сжались в молитве, но какие молитвы могли помочь здесь? Какие слова могли оправдать это?
А потом... Потом он услышал хрип. Оно дышало.
И тогда отец понял самое страшное: он должен прикоснуться. Принять. Полюбить. И от этого осознания его вырвало прямо на глиняный пол.
Мать лежала на окровавленном тряпье, ее пальцы впились в руку отца.
- Убей.
Ее голос, больше похожий на скрип несмазанных дверных петель - сухой, рвущийся, неестественный.
- Убей, - повторила она, и в глазах, лишенных слез, стояла только животная, первобытная просьба. Не мольба - приказ.
Отец стоял над корытом, где копошилось оно. Два в одном. Одно в двух.
Нож уже был в его руке - обычный, с выщербленным лезвием. Он поднял его, и металл дрогнул в лучах рассвета, пробивающихся сквозь щели в ставнях. Он посмотрел им в лицо. В лица.
Один младенец спал. Второй - смотрел на него. Глаз всего один, мутный, как лед - видел его. И в этом взгляде не было ни страха, ни боли.
Не смог. Это его дети.
Он опустился на колени и зарыдал впервые за всю свою жизнь.
Над ним, в рассветных лучах, оно тихо захныкало. И этот звук был страшнее любого крика.
Это был плач. Настоящий. Человеческий.
2
Материнская грудь висела пустым мешком - ни капли молока, только соль пота да тонкая пленка горечи на иссохшей коже. Но они всё равно цеплялись за неё, слепые, отчаянные. Их рты, уродливые и перекошенные, сжимали сосок беззубыми дёснами, раздирая в кровь. Мать лежала, уставившись в потолок, и терпела. Не потому что любила, а потому что не могла оттолкнуть. Сращенные тела были сильнее её отвращения.
Отец приходил ночью, бросал в угол рыбу - сырую, с речным илом под чешуёй. Они набрасывались на неё, как щенята, но движения были неловкими, пугающе человеческими.
Один впивался в брюхо и единственным выросшим клыком вспарывал серебристую кожу. Второй, с перекошенной челюстью, давился, но глотал куски целиком.
Рыбьи кишки прилипали к общему боку, к той самой тонкой перепонке, что пульсировала при каждом движении. Иногда они дергались одновременно и тогда перепонка натягивалась, грозя разорваться, обнажив то, что скрывалось под ней.
Мать смотрела и смеялась. Тихо, беззвучно. Потому что знала - это не дети.
Это зеркало, в котором отражалась вся гниль их рода. А отец уходил на рассвете, оставляя на полу кровавые следы - не от рыбы. От того, что они, голодные, пытались укусить его за пятки, когда он выходил.
На седьмую зиму мать перестала вставать с постели. Ее грудь, давно высохшая, теперь напоминала сморщенный мешок, прилипший к ребрам. В последнее утро она не ответила на толчок в бок. Тело уже окоченело, но глаза остались открытыми.
Близнецы наблюдали.
Когда отец закрыл матери глаза, они синхронно облизнулись.
Три дня в избе стоял хруст.
Отец пил самогон из медного таза, а они - ели. Ели то, что осталось от матери.
На четвертый день отец встал, качнулся, и пнул их сапогом под общий зад.
- Довольно, - сказал он. И добавил, глядя в их разные глаза: - Теперь моя очередь.
Отец больше не запирал дверь.
Она скрипела на ветру, приоткрываясь ровно настолько, чтобы впустить внутрь мороз и показать миру - здесь больше нечего скрывать.
Сиамцы научились передвигаться. Их движения напоминали паука с подломанными лапами - рывками, с нечеловеческой гибкостью.
Они научились охотиться.
Сначала исчезли мыши. Еще недавно дом жил их шорохами - скребущие шарики за стенами, возня в пустотах пола. Теперь же мертвая тишина, нарушаемая лишь редкими, быстро обрывающимися писками. Они ловили их аккуратно, почти бережно, своими странными перепончатыми руками, чтобы не помять, не испортить.
Потом пришел черед воробьев.
Глупые доверчивые создания продолжали залетать в распахнутую дверь, будто не замечая, как изменился воздух в доме, как потяжелели тени в углах. Они поджидала их у окна. Их руки двигались с пугающей точностью - мягкий хват, легкое давление, и птица затихала, лишь дрожа в странных пальцах, соединенных тонкой кожицей.
Крылья они отрывали бережно, стараясь не повредить грудку. Перья аккуратно складывала в сторону. Кровь слизывала с пальцев, не теряя ни капли. Все самое вкусное, нежное мясо на грудке, печенку, сердечко они оставляла для него.
Отец сидел в углу и пил.
Он больше не кричал на них, не швырял бутылки, не пытался выгнать. Просто сидел, сгорбившись, с пустым взглядом, и ждал. Ждал, когда они принесут ему еду.
Они подползали к нему на корточках, по-кошачьи, положив перед ним аккуратную кучку - сегодня это были две птички, уже ощипанные, с аккуратно выпотрошенными брюшками. Отец морщился, но руки тянулись к еде.
Он ел. Давился, но ел. А они сидели рядом, положив голову ему на колени, как котята, и тихо урчали что-то на своем странном языке. Их перепончатые пальцы осторожно перебирали его грязные волосы, пытаясь пригладить непослушные пряди.
Иногда, когда он засыпал пьяным сном, они накрывали его своим телом, как одеялом - холодным, влажным, но удивительно мягким. И лежали так всю ночь, прислушиваясь к его дыханию, охраняя сон.
Они любили его. Странной, нечеловеческой любовью. Любили достаточно, чтобы кормить. Достаточно, чтобы не съесть.
Они росли. Их позвоночники вытягивались, обретая змеиную гибкость. Кожа, некогда бледно-человеческая, теперь отливала мертвенно-голубым перламутром, покрываясь тончайшей слизистой пленкой. Глаза, плоские и круглые, как у глубоководных рыб, отражали свет подобно тусклым монетам - они видели в темноте лучше, чем при свете дня. Пальцы срослись почти до кончиков, образовав эластичные перепонки, идеальные для скользящего захвата.
Совершенные охотники. Они двигались беззвучно, их тела не отбрасывали тени. В лесу, где обычные хищники полагались на силу или скорость, они использовали хитрость. Могли часами замирать в подвешенном состоянии между ветвей, сливаясь с корой деревьев, пока кролик или лиса не приближались на расстояние броска.
Особенно искусны они были в звуках. Гортанными щелчками и бульканьем воспроизводили крик раненого зайца. Тонким свистом подражали зову потерявшегося детеныша. Когда любопытная жертва приближалась, их длинные конечности смыкались вокруг нее быстрее, чем успевал сработать инстинкт бегства.
Не люди, но и не звери. Они не знали человеческую мораль, но выработали человеческую хитрость. Потеряли человеческий облик, но развили нечеловеческие способности. В них не осталось ничего от тех беспомощных существ, какими они были когда-то, только холодность хищника.
Лес, некогда полный жизни, теперь затихал при их приближении. Даже волки уходили с их троп, повинуясь древнему инстинкту, предупреждающему об опасности, которую нельзя ни победить, ни понять.
Они научились говорить.
Слова у них рождались не во рту, а где-то глубже - в горле, в груди, в животе. Звуки выходили мокрыми, булькающими, как будто сквозь воду. Гласные растягивались в шипящие свисты, согласные ломались о странное строение их челюстей.
Отец начал понимать.
Не сразу. Сначала это были просто шумы — щелчки, хрипы, бульканье. Но потом, в пьяном полубреду, он стал различать в них смысл.
- Ку-шай… - булькало что-то в углу, протягивая ему кусок мяса.
- Спи-и… - шелестело над ухом, когда он засыпал у бутылки.
Они не знали, как звучат настоящие слова. Никто никогда не разговаривал с ними. Они просто копировали то, что слышали от него самого - обрывки пьяного бормотания, крики, стоны. Их речь была как эхо из глубокого колодца - искаженное, но узнаваемое.
Иногда, ночью, отец просыпался от того, что в темноте что-то шептало.
- Па-а-а…
Он закрывал глаза и притворялся, что спит.
А они ползли ближе, их перепончатые пальцы цеплялись за одеяло, и тогда раздавалось новое слово, самое страшное:
- Лю-ю-блю…
Оно звучало как приговор.
Они притащили его ночью. Мокрого, с вывернутой шеей, с синими от удушья губами. Деревенского мужика - в рваном кожухе, с мозолистыми руками, с еще теплым топором, зажатым в окоченевших пальцах.
Отец понял сразу. Он впервые за долгие месяцы протрезвел моментально - ледяной ужас выжег хмель из крови. Это был человек. Не мышь, не птица, не лесная тварь. Человек.
Близнецы обшаривали труп длинными пальцами, щупали лицо, ворошили волосы. Их плоские глаза не выражали ничего, лишь любопытство. Они тыкались носами в его кожу, облизывали кровь на его рубахе, перешептывались булькающими звуками.
Отец сглотнул ком в горле. Они ведь и правда не знали. Никто не рассказывал им о других людях. Они выросли в этом сгнившем доме, думая, что весь мир - это отец, мать, да лесные звери.
А теперь перед ними лежало нечто теплое, как они. Дышавшее, кричавшее, пока ему не сломали гортань.
Они смотрели на отца, ожидая объяснений.
А он смотрел на топор в мертвой руке и понимал - мужик пришел их убить.
И они просто защищались.
Как звери. Как дети.
- Кушать? - они провели языком по окровавленному подбородку мертвеца.
Отец закрыл лицо руками. Грань была преступлена. Но для них ее никогда и не существовало.
Они не понимали. Их сознание работало чёткими, неопровержимыми алгоритмами:
Па - даёт тепло, не трогать.
Ма - пахла страхом.
Что движется - можно съесть.
Что угрожает - нужно убить первым.
Никаких сомнений. Никаких "а если". Только чистые инстинкты, отточенные в темноте гнилого дома, где они росли.
Отец уставился на их глаза - плоские, блестящие, как мокрый сланец. В них не было ни капли того, что он называл "душой". Только любопытство учёного, рассматривающего новый вид жука.
- Вы же... - его голос застрял в горле, превратившись в хриплый шёпот. - Вы же моя кровь...
Они наклонили головы в унисон, как будто он произнёс заклинание на забытом языке.
Потом младший потянулся липкой рукой и аккуратно стёр с его щеки слезу.
- Па мокро, - констатировал он.
В этом тоне - только искреннее желание помочь, такое же простое и страшное, как нож в руках ребёнка.
Отец понял главное: они не стали чудовищами. Они упростились.Как вода, стекающая в канализацию, как огонь, пожирающий дом.Как сама природа - без злобы, без жалости, без смысла.
И теперь этот новый порядок вещей будет расползаться по лесу, по деревне, по миру - тихо, неотвратимо, как пятно крови на промокашке.
Он уходил в запой, как в спасительное подполье.
Бутылка за бутылкой, стакан за стаканом — пока комната не начинала плыть, а звуки не превращались в далекое, безразличное эхо. Он пил, чтобы не слышать, как там, за его спиной, хрустят хрящи и ломаются ребра. Чтобы не видеть, как близнецы, с серьезностью ребенка, играющего в повара, ковыряются в грудной клетке мужика, повторяя движения, которые когда-то наблюдал у отца при разделывании добычи.
- Па...? - существо протянуло окровавленный кусок печени, его перепончатые пальцы скользили по склизкой поверхности. Глаза - огромные, влажные, абсолютно пустые, смотрели с ожиданием одобрения.
Отец завыл. Звук, вырвавшийся из его груди, был настолько первобытным, что даже близнецы на мгновение замерли, насторожившись.
Веревка.
Он нашел ее в сарае, там, где когда-то хранились инструменты. Теперь сарай был пуст - все ценное давно продано на выпивку. Веревка, старая, пересохшая, все еще крепкая.
Он вошел в дом.
Братья спали, свернувшись в клубок, их длинные конечности переплелись, как корни дерева. Животы, раздутые от еды, медленно поднимались и опускались.
Отец поставил табурет под балку. Встал. Петля плотно обхватила шею, как объятие старого друга.
- Я должен был... - он сглотнул ком в горле, глядя на спящих существ.
- Надо было вас придушить... - прошептал он, глядя на их спящие фигуры. - Когда вы еще пищали в пеленках... Когда ваши глаза еще умели плакать...
Его нога дрогнула.
Табурет с грохотом упал.
Братья проснулись утром. Они подошли к висящему телу, обнюхали его.
Они переглянулись. Потом, с почти человеческой аккуратностью, подняли опрокинутый табурет и поставили его обратно под ноги отца.
На всякий случай.
3
Отец разложился быстро - в один день шея порвалась, как мокрая бумага, и тело рухнуло в лужу собственных соков. Братья наблюдали, как плоть отца превращается в жижу, как черви выедают глазные яблоки, как волосы отделяются от кожи целыми прядями.
Они не тронули его. Не потому что брезговали - они ели и гораздо более гнилую добычу. Просто...
Он был Па. А Па - нельзя.
Когда от трупа остались только кости, они аккуратно вынесли их на крыльцо. Разложили по порядку - череп на перилах, ребра ступенькой, кости рук и ног крест-накрест. Получилось почти красиво.
Прошли еще 4 зимы.
Каждый раз возвращаясь с охоты, они задерживались у крыльца. Старший тыкал мордой в пожелтевший череп, младший облизывал его пустые глазницы. Потом они оставляли перед ним лучшие куски - свежую печень, нежные куски мяса с бедер добычи.
Однажды зимой череп исчез под снегом. Они разрыли сугроб, отыскали его, оттерли наледь шершавыми языками.
Он был холодный. Мокрый. Мертвый. Но все равно - Па.
Старший прижал череп к груди, зашипел что-то младшему. На следующий день они принесли из леса лису, вспороли ей брюхо и уложили череп отца внутрь, в еще теплое нутро. Потом закопали это под крыльцом.
Теперь Па был в тепле.
А они, возвращаясь с охоты, просто задерживались у этого места на несколько лишних секунд.
Потом шли в дом - есть, спать, ждать новую добычу.
Череп больше не выставляли. Но иногда, в особенно холодные ночи, старший выкапывал его и спал, обняв кости, как когда-то в детстве обнимал живого отца.
Так было правильно. Так было хорошо.
Зима в тот год не пощадила никого. Ветер, словно озлобленный зверь, выл в щелях покосившихся стен, занося крыльцо снегом по самые рамы. А они - лежали.
Впервые. За всю свою странную, сросшуюся жизнь.
Старший, скрючившись в углу, впивался когтистыми пальцами в живот, будто пытался вырвать невидимую опухоль, что пустила корни в его плоти и в плоти младшего. Изо рта стекала розовая пена, оставляя следы на груди, там, где их тела срастались в единый, уродливый узел. Младший бредил. Его глаза - плоские, мертвенно-блестящие, затянулись белесой пленкой. Горло хрипело, выдавливая из себя булькающие, клокочущие звуки.
Человеческая зараза.
Они рвали людей, глотали их мясо, чувствовали, как трепещет под зубами еще живая плоть, но их тела, созданные для охоты, оказались бессильны перед врагом, которого нельзя учуять, нельзя разорвать когтями.
Невидимый убийца. Вирус.
Он вошел в них вместе с последней жертвой - стариком, что приполз к ним с травами и молитвами. Они съели его, как съедали всех. Но в этот раз вместе с мясом проглотили смерть.
Три дня кошмара. Жар пожирал их изнутри, будто под кожей ползали раскаленные угли. Они бились на грязной подстилке, сросшиеся бока терлись друг о друга, стирая кожу в кровавые раны. Старший, с трудом отрываясь от пола, тут же падал, извергая черную, густую желчь.
Они не понимали. Болезнь была как тень - ее нельзя было ухватить, нельзя было загнать в угол и перегрызть глотку.
На четвертый день младший затих. Его тело замерло в неестественном изгибе, словно в последний миг он пытался отползти, разорвать сросшуюся плоть, спрятаться там, где когда-то спал их отец.
Старший обхватил его, прижал к себе, ждал, что тот снова задышит.
Но младший не проснулся.
Теперь он был один. Он лежал, прижавшись щекой к остывающему плечу брата. Их сросшиеся бока, там, где когда-то пульсировала общая кровь, теперь были словно камень: холодные, чужие.
Дыхание младшего прекратилось.
Но старший все еще чувствовал его - фантомную боль в той части тела, которой больше не было. Зуд в пальцах, что не принадлежали ему. Судорожный спазм в легком, которого он никогда не имел.
Он завыл.
Глухо, по-звериному, раздирая горло в кровавую пену. Кричал в лицо пустым стенам, мертвому знахарю в своем животе, всему этому проклятому миру, что подарил им такую жизнь и такую смерть.
Снаружи завывал ветер.
Снег забивался в щели, леденил босые ступни. Но он уже не чувствовал холода. Только пустоту. Тяжелую, как камень.
Он перекатился на бок, обхватив череп отца костлявыми пальцами. Прижал его к груди, туда, где когда-то билось два сердца.
Теперь билось одно. И скоро - ни одного.
Глаза слипались.
Во тьме ему мерещилось, что младший шевелится. Что холодные пальцы вцепляются в его руку. Что сросшаяся плоть снова становится теплой.
Он улыбнулся.
И перестал дышать.
Эпилог
Весна пришла тихо, как вор, крадучись растопив ледяные оковы. Когда последний снег сошел, обнажив черную землю, в покинутый дом на краю деревни заглянули люди.
Дверь скрипнула на ржавых петлях, впуская внутрь полосы мутного света.
В углу, на прогнившем полу, лежали они - три скелета, переплетенные в вечном объятии.
Два - неразделимые даже в смерти, кости срослись так, что нельзя было понять, где кончается один и начинается другой.
Третий - старый, пожелтевший череп, зажатый между ними, будто последний свидетель их муки.
Люди постояли в молчании, перекрестились.
Никто не стал разбирать, кто есть кто.
Не стали хоронить.
Просто облили дом керосином и подожгли.
Пламя лизало почерневшие бревна, пожирая последнее свидетельство этой странной, страшной истории.
И когда догорали последние балки, кому-то показалось, что в треске огня слышится странный звук, будто двойной вздох, наконец-то ставший свободным.
Но, возможно, это был просто ветер.
Весенний, теплый ветер, несущий пепел в высокое, чистое небо.
Ноги подкашивались, руки с трудом сжимали сухой обломок ветки, на который Даша опиралась как на посох, а от голода мутило так, что периодически девушка складывалась пополам в сухих мучительных рвотных спазмах. Однако, тошнить было нечем. Не выходила даже желчь.
***
Прошло три дня с тех пор как самолёт Новосибирск-Красноярск упал где-то в тайге. Пассажиров на борту было немного, а выжила и вовсе одна Дарья Косина. Первые два дня она провела в мёртвой железной птице рядом с телами других пассажиров и экипажа в надежде, что их найдут. Но их не нашли.Когда запах разложения стал невыносим, девушка решила уходить. Куда? В тот момент она думала только о том, чтобы оказаться как можно дальше от самолёта, ставшего братской могилой.
Через пару часов, утомившись продираться сквозь дикий подлесок, Даша повернула обратно. Ещё через пару часов с ужасом поняла, что заблудилась.
***
Последние силы оставили девушку, и она неловко упала сперва на колени, а затем лицом в мох. Сухая ветка пропорола кожу на скуле, однако, Дарья этого даже не заметила. Она лежала и тихо содрогалась в беззвучном плаче.
Из забытия девушку выдернуло прикосновение. Мозг услужливо нарисовал волка, тыкающегося мордой ей в плечо, и она с диким воплем перевернулась на спину. Мужчина, сидевший на корточках рядом, от неожиданности дёрнулся и опрокинулся навзничь, однако, тут же вскочил и выставил руки с раскрытыми ладонями в строну Дарьи, словно показывая, что ей нечего бояться:
— Тише, тише, дщерь земная! Не блажи! Не трону я тебя.
— Ты... Вы кто? — голос предательски сорвался на визг.
— Так Серафим я. Ходо́к. Да не блажи ты, говорю! Не трону! А ты откель здесь взялась?
Немного придя в себя, девушка, сбиваясь и заикаясь, как смогла рассказала о катастрофе и о том, что из всех, кто был на борту, выжила только она.
Мужчина, одетый в грязно-серую рубаху до колена и такие же грязно-серые штаны широкого кроя, почесал в густой бороде и произнёс, необычно округляя гласные:
— Таково наказание за то, что божьи заповеди не чтите и в нутре железном летаете во пламени адском. А ты, знать, чиста душой, а оттого помилована и к нам направлена для просвещения.
С этими словами он достал из сумки, перекинутой через плечо, неровную лепёшку, отломил от неё небольшой кусок и протянул Дарье:
— Нельзя тебе сейчас много. Желудок не справится, помрёшь. Не обессудь, но сам тебя кормить буду. Понемногу.
Она робко взяла кусочек в руку, понюхала и, не в силах больше сдерживаться, почти не жуя проглотила.
— С-спасибо, Серафим. А вы из староверов что ли?
— Так ли важно, как тебя люди рекут? Важнее то, кем сам себя мнишь. А мним мы себя слугами Господа Истинного, завет с ним заключившими, — и Серафим широко наискось перекрестился.
***
Прошёл месяц с того времени, как ходок привёл в скит и передал "с рук на руки" местным женщинам Дарью. Её окружили теплом и заботой: вымыли, расчесали, накормили и переодели. Старая Эсфирь обработала рассечённую скулу ядрёно-пахучей живицей, и рана затянулась почти без следа за пару недель. Каждый вечер все жители скита под руководством старосты пожилого, но могучего словно пещерный медведь, Гавриила собирались на общую молитву. Гавриил долго вещал с деревянного амвона о величии Господа, о его любви к своему народу, о его милосердии и грядущем чуде Вознесения, а после проповеди все, в том числе и староста, вставали на колени и истово молились. После молитвы Гавриил иногда просил Дарью остаться и в приватной беседе убеждал её в правильности их веры. На вопрос о том, когда её отпустят к людям, старик отмалчивался или веско говорил, мол, не время ещё. "После Вознесения сама решишь, остаться или уйти. Тогда и поговорим".
***
Настал день Вознесения. С самого утра в ските началась суета. Мужчины ставили деревянный помост и скамьи, женщины накрывали столы и собирали праздничный обед. Дарью разыскал Серафим и передал, что её ждёт у себя Гавриил. Девушка робко вошла в жилище старосты. Несмотря на то, что за всё время, она от него даже косого взгляда не видела, могучий старик внушал ей трепет.
— Проходи, дщерь. Разговор есть, — и Гавриил замолчал, пристально вглядываясь в неё.
Помолчали. Затем староста продолжил:
— Знамение мне было, что Господь наш тебе благоволит. Честь тебе великая выпала: в Вознесении участие примешь сего дня.
— А может не надо, отче? — Внутри девушки всё сжалось от нехороших предчувствий, — Не готова я ещё завет с вашим Богом заключать.
— То не тебе решать... И не нам. За нас всё решено, и слава Богу.
— Что за Вознесение то? — нервы девушки не выдержали и она сорвалась на крик.
Старик поморщился:
— Не голоси. Потом сама спасибо скажешь. Как имя твоё с амвона прореку, так выходи, не бойся, да в ряд с избранными и становись.
У Дарьи отлегло от сердца: "Не одна там буду. Может, зря себя накрутила".
— Хорошо, — коротко ответила она и, повинуясь кивку старосты, вышла прочь.
В полдень все собрались у возведённого помоста. На сцену вышел Гавриил, встал на колени и завопил во всю силу могучего горла:
— Господин наш! Яви чудо, даруй крылья избранным! Вознеси живыми в небеса, да обратно верни! За то исполним завет полной мерою!
Толпа вторила ему нестройным хором. Дарья поймала себя на мысли, что и сама шепчет под нос окончания фраз вслед за старостой. Взяла себя в руки, встряхнула головой, и, вроде бы, стало полегче. Гавриил тем временем встал с колен и начал выкрикивать имена, безошибочно указуя пальцем на очередного носителя имени:
— Серафим! Авраам! Дария! Иосиф! Мария!...
Называемые поднимались на помост и выстраивались в ряд за спиной пастыря. Поднялась, услышав своё имя и Дарья.
К Аврааму подошли помощники старосты. Они извлекли из огромного мешка некую конструкцию, собранную из пепельно серых с чёрными пятнами огромных перьев. Дарья даже не представляла, что на свете бывают птицы с ТАКИМ опереньем. Помощники тем временем расправили конструкцию, оказавшуюся гигантскими в рост человека крыльями. Один из них вспорол ножом хламиду на спине Авраама (вроде бы). Второй и третий приладили к его лопаткам крылья. Избранный побледнел, но вскоре улыбнулся, повёл плечами и внезапно РАСПРАВИЛ КРЫЛЬЯ, распахнув их метра на три в стороны. Дарья протёрла глаза и хотела было спросить, что тут происходит, но в этот момент холодная сталь полоснула её по спине. В лопатки словно кто-то вгрызся. От боли девушка едва не упала, но её заботливо поддержали за локти, а пару секунд спустя боль ушла, сменившись какой-то лёгкостью, светлой радостью и истомой, словно после хорошего секса. Дарья застонала. Крылья за спиной зашевелились и девушка с удивлением поняла, что ЗНАЕТ, как ими пользоваться. Она так же распахнула их во всю ширь и расхохоталась. Гавриил обернулся и, улыбнувшись тихо сказал:
— Дождись братиев и сестер своих. Не спеши.
Дарья кивнула.Ещё одиннадцать счастливчиков получили божественный дар. Одиннадцать пар крыльев обрели владельцев.
— Узри, народ божий волю Божию! Летите!
Тринадцать Избранных в едином порыве взмахнули крыльями и устремились вверх. Детский восторг захлестнул Дашу, она зажмурилась и открыла глаза, только когда в лицо плеснуло мокрым. Её окружал густой туман, и она поняла, что залетела в облако. Повинуясь новому для себя инстинкту, девушка сложила крылья и камнем рухнула вниз. Сердце зашлось от сладкого ужаса.
***
Более трёх часов Дарья летала, то влетая в облака, то падая вниз почти до земли, и лишь на закате почувствовала: пора. К скиту все тринадцать избранников божьих подлетели одновременно. Разметав взмахами крыльев пыль, стружки и прочий мелкий сор они приземлились на сцену. Гавриил лично встречал и обнимал каждого спустившегося, после чего его помощники освобождали счастливчика от крыльев.
— Потерпи. Больно будет, — шепнул Даше на ухо молодой парень и дёрнул крыло под каким-то немыслимым углом.
Девушке показалось, что у неё пытаются вырвать лопатку. Она стиснула зубы. Теперь она знала: нужно терпеть.
***
Потом был праздничный ужин по окончании которого Гавриил произнёс ещё одну проповедь. Однако, теперь Даша слушала его со всем вниманием. Теперь она понимала.
P.S.
— Дария, сверши благое дело, отнеси мешок с даром Божиим в схорон.
— Куда, отче?
— Амбар за кухней знаешь? Как зайдёшь, по левой стене в углу лаз будет. По лестнице спустись, да на полок и положи. Он там один, не ошибёшься.
— Хорошо, отче.
Дарья закинула на плечо внезапно лёгкий мешок и пошла исполнять просьбу старосты. Где находилась кухня, она действительно знала: весь этот месяц она помогала поварихе. Амбар тоже нашёлся без труда. Девушка откинула деревянную крышку и спустилась по ступеням в темноту лишь немного разгоняемую лампадкой, стоявшей под лестницей.
— Ты пришла, — хриплый голос заставил её вздрогнуть и обернуться.
Из темноты на неё смотрели ярко жёлтые глаза с прямоугольным горизонтальным зрачком. Они приблизились, и на свет вышел чёрный козёл с огромными кривыми рогами. Он встал на задние лапы и протянул переднее копыто:
— Давай мой дар обратно. Полетали и хватит.
Даша автоматически протянула ему мешок. Козёл взял его, усмехнулся, обнажив кривые острые зубы, совершенно не сочетающиеся с козьей мордой и вдруг внезапно заблеял, выпучив глаза:
— Баа-баа-баа-бу хочу!
Последнее, что увидела Дарья, был огромный волосатый фаллос. Дальше были боль и темнота.
Ланселот сидел в гильдии на трёх стульях, поскольку два не выдерживали его вес, и вёл опрос эльфа, клирика, пришедшего в себя лысого гнома и администратора— Для начала, я привёз рога дракона, как символ того, что задание выполнено. — Рыцарь положил рога на стол, что заставило администратора встать и пойти отсчитывать награду.
Ланселот же посмотрел на троицу приключенцев и продолжил:
— Смотрите, я связался со своей знакомой, она сказала, что дракон больше никого не побеспокоит и оставит компенсацию за ущерб в своей пещере, когда выздоровеет и уедет. — Ланселот положил присланную ведьмой расписку с подписью Щи и заверяющей международной печатью. — Она сказала, что мне нужно совершить ещё один подвиг.
— О, я тут давеча слышал об отличном варианте подвига! — встрял пьющий эль гном. — Один из древних героев совершил подвиг, переспав с целым гаремом!
— Да что вы все озабоченные такие? — Ланселот раздражённо отмахнулся от гнома. — Я уже знаю от ведьмы, что в подвиге мне поможет Глотайэль.
— Глатиэль, сэр Ланселот. Меня зовут Глатиэль, — пробурчал покрасневший от возмущения эльф.
— Ну я так и сказал, Гладьибей. — Ланселот пожал плечами и посмотрел на гнома. — Разве нет?
— Всё точно, сэр! — ответил, еле сдерживая улыбку, гном, пряча лицо в большой кружке эля.
— А что вам нужно от нашего эльфа, уважаемый? — вмешался в разговор клирик.
— А кто его знает. Мне сказано ехать в земли эльфов, будто там спряталось что-то, что поможет мне совершить подвиг и получить гордость эльфов, что бы это ни значило. — Тесный рыцарь взял со стола кусок запечённого поросёнка, а точнее его половину, и начал есть, сгрызая даже кости, чем вызвал уважительные и испуганные взгляды окружающих. — Что? Хороший воин должен есть всё, чтобы силы были!
— Сударь, что вы имели в виду под гордостью эльфов? — настороженно спросил Глатиэль.
— А вот это я и хотел узнать у тебя, Гладитьель. — Ланселот догрыз копыто поросёнка и посмотрел на эльфа. — Что бы это могло быть? Может, я должен стать вашей гордостью?
— Сомневаюсь, сударь. И, боюсь, это мы сможем узнать только в моём королевстве.
Эльф раздражённо сжал остатки лука. Те рассыпались углём по столу.
За столом стало тихо. Глатиэль посмотрел на чёрную пыль, потом молча смёл её ладонью на пол.
Ланселот успел разглядеть его руку. Мозоли от тетивы никуда не делись, только размякли за ненадобностью, а один ноготь был обломан у самого края. Руки лучника, который давно не стрелял.
— О, ну тогда поехали! — Ланселот взял эльфа за шиворот и, выйдя с ним на улицу, посадил его на страуса, после чего сел в седло сам.
К ужасу страуса, к ним присоединился клирик, но того стащил гном, покрутив пальцем у лысого виска и указав на лошадей и осла у привязи.
Покрасневший клирик быстро отвязал своего ослика и, сбегав в гильдию, принёс вещи товарищей, чтобы навьючить животное.
— А кастрюля с пеплом тебе зачем? — удивился гном, пока эльф, будучи в шоке от такого обращения, просто сипел, смотря на товарищей.
— Не знаю, но Глатиэль ей очень дорожит.
— Ладно, клади в рюкзак и садись, нельзя заставлять сэра Ланселота ждать!
После того как клирик закончил с вещами и сел в седло на осла, который даже не пошевелился от нагрузки, уязвлённый в достоинстве страус помчался по дороге в сторону королевства эльфов. Но это не помешало ослу нагнать его и даже пойти с ним вровень. За обоими невозмутимо ехал конь с гномом верхом.
В королевство эльфов приехали очень быстро, поскольку уязвлённый страус и целеустремлённый ослик не хотели сдавать позиции до конца.
— Кажись, ослик и страус недееспособны, — заметил запыхавшийся гном, чей конь пал ещё на половине пути, отчего гному пришлось бежать за товарищами оставшуюся дорогу.
— Да, даже моя магия им не поможет, — согласился клирик, поглаживая ослика по голове.
— Сделаем колбасу и купим новых животных, — ответил Ланселот таким голосом, что после него ослик и страус тут же вскочили и сделали вид, что всё в порядке. Даже конь, который считался погибшим, прискакал в стойло и начал есть овёс вместе с кормушкой. — Во, сразу видно, умные животные.
— Да вы мастер мотивации, сэр рыцарь! — воскликнул клирик. — Дадите пару уроков?
— Я подумаю, а пока веди нас к правителю, Голыйшмель! — Ланселот подтолкнул эльфа в спину.
— Глатиэль! Меня зовут Глатиэль, сэр Ланселот!
— Да как скажешь, Глистоел. — Тесный рыцарь ткнул пальцем в спину эльфа, и тот полетел на пять шагов вперёд.
Обиженный эльф вёл своих спутников по дорогам, где их встречали эльфы, которые тут же расходились и делали вид, что всё нормально.
У дворца их встретила стража и, что самое странное, король эльфов.
— Итак, дитя моё, тобой приведены ко двору гном, клирик и рыцарь, который по комплекции скорее огр, чем человек.
— То, что я широк в кости, не значит, что меня можно обзывать! — Возмущению рыцаря не было предела. — Я, вообще-то, пришёл совершить подвиг.
— Считай, что подвиг зачтён. Ты вернул блудного ребёнка обратно домой, — ответил король эльфов, стискивая Глатиэля за ухо. — Итак, дочь моя, не стыдно тебе позорить королевский род, путешествуя в одиночку в компании мужчин?
— Дочь? — хором переспросили гном, клирик и рыцарь.
— Ну да, моя старшая дочь, решившая, что способна совершать подвиги, как настоящая героиня.
— Так. — Ланселот посмотрел на нагрудник, где тускло светились шесть красных рун. — Всё равно не понимаю, как эти подвиги совершаются. А ещё мне нужен артефакт эльфов, что связан с вашей гордостью, многоуважаемый отец Глатиэль.
Услышав своё имя, принцесса эльфов удивлённо вскинула бровь. В это же время её подешедший отец достал из рюкзака на ослике кастрюльку с пеплом, отодвинув клирика, который скромно промолчал, и начал ругать дочь за то, что та превратила семейное дерево Иггдрасиль в кучу пепла.
— Ты уничтожила живой лук из великого дерева?! — Король яростно тряс кастрюлькой над головой дочки. — Ты погубила гордость всей королевской семьи эльфов!
— Но пап!
— Не папкай мне тут! Что я твоей маме скажу? Она же будет в ярости! Да она тебя в бордель к гномам сошлет!
— Да зачем она там? — Удивлённо спросил гном Бородо. — Если только вешалкой работать?
— Заткнись! — хором крикнули отец с дочкой и в гнома полетела кастрюлька.
Ланселот, перехвативший кастрюльку, подошёл к эльфам и, посмотрев на пепел в кастрюльке, опустил в него руку и достал два семечка.
— Слышь, король, тут семена какие-то, на куриные яйца похожи.
— О, прошу вернуть реликвии нам, господин рыцарь! — На лице замершего короля эльфов отобразилась какая-то странная эмоция. Будь эльф тёмным, Ланселот сказал бы, что это алчность.
— Да, Ланселот, верните, пожалуйста, семена! — запричитала Глатиэль, протянув руки в сторону рыцаря.
Пожав плечами, тесный рыцарь отдал семена принцессе эльфов, после чего на его доспехе загорелась ещё одна руна.
— Что? Я совершил подвиг? — удивлённо пробормотал Ланселот, потрогав руну.
— Ещё какой, жирный дурак! — засмеялась Глатиэль, чье лицо исказило презрение и алчность. — Ты отдал два редчайших артефакта, которые способны оживить мёртвого или дать истинное бессмертие любому живому существу!
— Твоя глупость воистину щедра, тупой рыцарь! Любая часть дерева способна воскресить недавно убитое существо, а семена способны возродить даже самые древние кости к жизни! — Смеясь согласился с дочкой король эльфов, алчно глядя на семена, после чего замертво упал на пол, получив в лоб прилетевшей кастрюлей с пеплом. Кастрюля, рассыпая пепел, отрикошетила и угодила прямиком в голову Глатиэль.
— Поделом вам, нечего обзываться. — Ланселот подобрал оба семечка и оглядел лежащих эльфов. — А семена я забираю как компенсацию за моральное оскорбление личности. Всё по закону!
Он покосился на нагрудник. Руна горела золотом как ни в чём не бывало.
— Вот, даже руна согласна, что я прав!
Развернувшись, рыцарь ушёл, смахнув набежавшую стражу из двух десятков гвардейцев одним взмахом руки. Идущие за ним гном и клирик ошарашенно смотрели, как на полу садятся принцесса и король, воскрешённые пеплом сгоревшего Иггдрасиля, а рядом стонут в помятых доспехах гвардейцы короны.
— Да ты реально сильнейший воин, Ланселот! — Восторженно воскликнул клирик.
— Да уж, ты достоин легенд! — Улыбаясь во весь рот, согласился гном. — Наказать эльфов за спесь и алчность одним броском кастрюли! Обхохочешься!
Сев на страуса и подождав гнома с клириком, рыцарь, строго посмотрев на других эльфов, двинулся в сторону города людей.
После долгих уточнений, Ланселот понял, что печать можно защитить семью артефактами. Первой в списке артефактов, выданном Морганой, значилась кровь дракона, причем кровь Чи была сразу объявлена как неподходящая.
Вот только собирать артефакты мог теперь один Ланселот: ведьма привязала проклятье к нему.
Ланселот, долго пререкался с Морганой, но всё же добился пяти новых кинжалов, ста серебряных монет и разрешения выбрать служебный транспорт.
Доспехи Моргана осветлила, как и обещала. Теперь они сверкали белизной, а по панцирю тянулась вязь из семи красных рун. Смотреть на всё это было больно.
После каждого засчитанного подвига одна руна должна была стать золотой. Пока все семь оставались красными.
Проходя мимо дракона, Ланселот остановился, припомнив, что среди светлых часто говорят о каких-то подвигах, связанных с драконами.
— Эй, Чи, ты случайно не знаешь, как совершают подвиги?
— А то. Вот, например, один светлый герой переспал с целым гаремом!
— Э, нет. Кто же меня в гарем пустит?
— Ладно, вот ещё вариант. Один из героев переспал с драконшей!
— Слушай, ты бы себе жену завёл, что ли. А то тебя всё к размножению клонит. Ты лучше расскажи, как мне совершить добрый подвиг. Да еще ведьма просила кровь дракона, но твоя, говорит, не подходит.
— Ну, тут я тебе вряд ли помогу. Хотя…
Чи посмотрел на поле перед воротами и кивнул собственным мыслям.
— Есть у меня конкурент по теме философии. Зовут его Щи. Он мой четырёхюродный внучатый племянник по линии маминой трёхсотюродной сестры. Обитает в горах возле светлого городка Бухгалрест. За его голову назначена награда, да только мало кто сумел его победить. Убьёшь Щи — и станешь героем, совершившим подвиг. Ну а с тебя его рога за наводку.
— Слушай, а отличная идея! Заодно казну пополню!
Ланселот радостно потёр руки и отправился в конюшню, где его ждал боевой страус.
Дорога заняла двое суток. Птичка была вездеходная и полноприводная: ног у неё имелось всего две, зато обе ведущие.
Для начала Ланселот приехал в город, который встретил его сломанными воротами, закопчёнными стенами и мрачными лицами горожан.
— Эй, служивый! — позвал Тесный рыцарь ближайшего стражника. — Я пришёл взять в гильдии приключенцев задание на дракона!
— А, очередной самоубийца.
Стражник лениво потянулся и показал пальцем на большое белокаменное здание, покрытое копотью.
— Вон она. Идёшь прямо, потом налево. У аптеки сворачиваешь к борделю, за ним — направо. Через квартал красных упырей — налево, а за мостом Святого Укупника — направо.
— Квартал красных фонарей?
— Нет, упырей. Там живут легализованные нашим обществом вампиры, но выходить за пределы квартала ночью им запрещено.
— А-а, понятно, — протянул Ланселот.
Рыцарь провёл железной рукавицей по усам, вызвав мелодичную какофонию, и направил скакуна по указанному маршруту.
Он трижды возвращался к стражнику, поскольку сбивался с пути. На четвёртый раз Ланселот всё-таки остановил страуса у гильдии, привязал его и вошёл внутрь.
В холле было относительно тихо, пока рыцарь не опрокинул очередной декоративный доспех. Тот, падая, снёс две вазы, а отскочивший шлем макушкой угодил прямо в глаз гному, обернувшемуся на шум.
Рассвирепевший гном бросился на Ланселота, но, врезавшись в прикрытый кирасой живот, стёк по панцирю подобно воде и оказался у ног рыцаря.
Ланселот недоумённо посмотрел вниз.
— Сударь, что это было?
— Да не обращай внимания. Это Бородо. У него котелок слегка посвистывает после того, как дракон спалил ему бороду, — ответил длинноухий спутник гнома, печально полируя тряпочкой чёрную деревяшку.
Ланселот отметил, что гном действительно был идеально выбрит и совершенно лыс.
— А ты кто такой?
— Я эльф Глатиэль, лучший лучник в этих землях. Точнее, был им, пока дракон не сжёг мой лук.
Эльф кивнул на деревяшку в руках, а потом указал на железную кастрюльку, стоявшую рядом.
— А это Марти, наш целитель. Точнее, то, что от него осталось.
— Да, не повезло вам. А я как раз хочу совершить подвиг и убить дракона.
— А не слишком ли ты толстоват для таких подвигов? — раздался голос из-за стойки администрации.
— Толстый, да могучий!
Ланселот подошёл к стойке и обиженно стукнул по ней ладонью. У стойки подломились ножки, после чего она с грохотом рассыпалась.
Он ударил себя кулаком в белоснежный панцирь, покрытый красными рунами, и гордо задрал голову.
— Я принесу вам голову любой твари, какую пожелаете!
— Ну, допустим.
Администратор кивнул и продолжил заполнять документы уже на коленке.
— Вы хотите попытать счастья в убийстве дракона?
— Да. Мне нужно его точное местоположение.
— Вот ордер на охоту, а подробности спросите у тех доходяг.
Администратор вручил Ланселоту маленький клочок бумаги и кивнул на печального эльфа.
— Благодарю!
Ланселот взял ордер и подошёл к Глатиэлю.
— Итак, господин эльф, вы знаете, как попасть к дракону?
— Знаю. Вот карта, на ней отмечен маршрут.
Эльф меланхолично пододвинул карту. Поверх неё лежал оплавленный кристалл.
— Это кристалл памяти. В нём сохранилось всё, что произошло возле пещеры. Больше привезти оттуда было нечего. Марти вон тоже весь здесь, в кастрюльке.
Дотронувшись до кристалла, Ланселот почувствовал, что куда-то проваливается.
Пустыня под ним была из стекла, а обугленные пни ещё помнили, что когда-то являлись лесом.
Трое шли ко входу в пещеру: эльф с натянутой тетивой, гном с топором наперевес и молодой клирик, договаривающий молитву.
Пламя вырвалось из пещеры раньше, чем прозвучало последнее слово.
Мир снова дёрнулся, и Ланселот оказался у стола с картой.
Несколько секунд он задумчиво смотрел на кристалл, после чего свернул карту и убрал в рюкзак и то и другое.
Пещера дракона находилась совсем недалеко. Правда, пришлось сделать изрядный крюк: мост через ущелье оказался обрублен и висел вдоль скалы жалкими деревянными ошмётками.
Судя по ровному разрубу, топором поработал гном.
Добравшись до пещеры, Ланселот первым делом закинул внутрь камень.
Ну как закинул…
Булыжник размером с детскую голову с грохотом пронёсся по пещере, несколько раз отрикошетил от стен, вылетел обратно и врезался в ближайший ствол сгоревшего дерева, расщепив его на тучу щепок.
Не услышав ничего подозрительного, Ланселот двинулся внутрь, оставив страуса у входа.
В пещере было светло и пыльно. В самом центре в позе лотоса сидел и медитировал мужичок лет пятидесяти.
Стоило рыцарю сделать ещё шаг, как тот чихнул.
Изо рта мужчины вырвалась мощная струя пламени, ударила Ланселота в панцирь и откатила его назад, словно бочку. Рыцарь рухнул на спину и несколько секунд молча смотрел в потолок.
Затем перекатился обратно к мужичку, положил руку ему на плечо и хорошенько потряс.
— Сударь, вы случайно не родственник дракона Щи?
— А? Что?
Мужчина резко открыл глаза и снова чихнул, но на этот раз успел прикрыть пламя ладонью.
— Прошу прощения, сэр рыцарь. Родственник? Я и есть Щи. Простудился и пытался медитацией привести здоровье в порядок.
— То есть это вы не нападали на город и не сжигали авантюристов специально?
— Что? Да я уже две недели как на больничном! Они сами сюда лезут, кричат, размахивают оружием и поднимают пыль. А потом удивляются, что я чихаю огнём!
— А Чи сказал, что ты любишь нападать на деревни.
— Он много чего говорит! Так вы знаете моего родственника?
— Буквально работаем на одного хозяина. Хотите к нам? Соцпакет, высокая зарплата и медицинская страховка, включая диспансеризацию.
— О, это интересно!
Щи задумчиво почесал нос.
— Я к вам в конце недели подойду, как больничный закрою. Вы не против?
— Не против. Тогда ещё одна просьба: крови бы вашей, примерно полкружки. Для дела.
— Кровь — это пожалуйста, я донор со стажем.
Щи порылся в котомке и достал потрёпанную книжицу с печатями.
— Только справку выпишу. Без справки её нигде не примут.
Через несколько минут в рюкзаке Ланселота лежали плотно закупоренная фляга с драконьей кровью и справка в двух экземплярах.
Первый артефакт был добыт подозрительно законным способом.
— И ещё мне нужно показать людям что-нибудь, доказывающее, что опасности больше нет.
— А вон, в углу мои старые рога валяются. От предыдущего брака.
Дракон в человеческом облике указал на огромные ветвистые рога. Ланселот поднял их, взвесил в руке, привязал к рюкзаку и направился к выходу, напоследок кивнув уже снова погрузившемуся в медитацию Щи.
Проезжая мимо полуобгоревшей рощи, Тесный рыцарь услышал плач и возню на ближайшем уцелевшем дереве.
На ветке сидел клирик из кристалла памяти.
— Я так рад, что вы меня нашли! — закричал он. — Меня вчера взрывной волной забросило в эту рощу! Я уже второй день здесь торчу!
Ланселот подъехал ближе, протянул руку, снял клирика с дерева за воротник и поставил перед собой.
— Вы герой! — воскликнул тот. — Я всем расскажу про ваш подвиг!
— Подвиг? Да я просто снял тебя с дерева!
— Ещё и скромный! Я точно закажу балладу о ваших приключениях у лучших бардов!
В этот момент одна из красных рун на белом панцире Ланселота вспыхнула золотым светом.
Рыцарь посмотрел на неё и пожал плечами.
— Ну, раз руна говорит, значит, подвиг, хотя подвига-то никакого не было, он просто снял мужика с ветки, и если это подвиг, то чем тогда всю жизнь занимались светлые?
Страус недовольно покосился на дополнительного пассажира, но всё же двинулся в обратный путь.
Ланселот молча ехал, держа перед собой опалённого, слегка почерневшего, но совершенно счастливого клирика.
Поделюсь с вами своим новым интересным фотоопытом! Как-то так вышло, что за 20 лет увлечения фотографией я ни разу целенаправленно не фотографировал звёзды. Каждый раз в последнее время обливался слюной, когда наши крутые лиспубликанские фотографы постили фото с Млечным путём. Так что, пока не кончилось лето, и в предпоследний день своих загородных каникул, решил и я поэкспериментировать. К тому же, вчера были идеальные условия. Ясно, безоблачно, и полное безлуние. Основательно подготовившись, выдвинулся вечером на велосипеде на один из местных прудов, расположенный отдалённо от крупных населённых пунктов (дабы свет от них не мешал созерцать звёзды). Ехать относительно недалеко, чуть больше 10 км. И почти половина пути, к счастью, по трассе.
Но, зараза, с постоянными крутыми подъёмами, что с нагрузкой сильно выматывает.
Дорога пролегает возле холма с поэтичным названием "Сопка Любви"
Через пол-пути нам надо повернуть туда, где заканчивается асфальт и начинается ралли.
Сначала пыльная грунтовка
Ну а потом как Синий трактор: "По полям, пооо полям!"
Через 40-50 минут накручивания педалей мы на месте. Местные называют этот пруд "Мелиорация". Очевидно, раньше из него брали воду для сельхозугодий. Вообще, согласно карте, это часть реки "Карнабуга"
Кирюхосебяшка. Вчера тизерил во флудилке
На пруду достаточно симпатично. В прошлом году я уже был здесь на рыбалке с отцом и делал пару кадров.
@vervolph всё хотел сюда съездить, но так и не собрался:) Когда-то на берегу пруда находился пионерский лагерь. Сейчас от него остались только ржавые качели
Сюда нередко приезжают отдыхающие, в том числе городские. На одном из берегов целую зону отдыха соорудили:)
Даже относительно культурно. Хотя, по кустам встречаются пакеты с мусором и бутылки. Свиньи всё ещё у нас не перевелись
Приехал я слишком рано. До темноты было ещё далеко. Ну что же, будет время поизучать берег. К тому же я взял с собой перекусить и пару банок безалкогольного пива. Так что сидим, слушаем музыку и дышим воздухом.
Когда начало темнеть, начал подготавливать аппаратуру. Крутого самопального астротрекера, как у @kimpokom у меня нет. Крутой аппаратуры как у Мараташи тоже. Поэтому сделаем ставку на то, что старенький восьмисотый Никон всё ещё торт, и на светосильную оптику. За годы занятия фотографией у меня скопилось много светосильных объективов. Но так как снимал я, примущественно людей, это всё достаточно длиннофокусные фиксы. Есть у меня и пара крутых шириков, но они, зараза, не светосильные. А для съёмки ночного неба нам нужно что-то, с достаточно большим относительным отверстием и при этом с большим углом обзора. Так что я плюнул, и решил попробовать поснимать на отечественный "фишай" Зенитар 16 мм. К тому же он даёт весьма оригинальную картинку, за счёт геометрических искажений (бочкообразной дисторсии). Для подстраховски ещё взял цейсовский полтинник со светосилой 1.4.
Темнеет. И пиво кончилось:)
Когда стало совсем темно, у воды послышались странные звуки. Рычание/кряхтение, треск веток и всплески. Я сначала отложил кирпичик, и подумал что утопцы какие-то лезут на берег в полночь. А я, как назло, серебряный ведьмачий меч не захватил:) Короче, оказалось выдры ночью на воде резвятся. Или бобры, хрен их знает. Громко ныряют, и плавают на спине, стуча по воде лапами:)
Вы уже таки спросите: "Кирюха! Сколько можно душнить? Показуй давай фотки!" Ну что ж, поглядим что получилось.
Пришлось выставлять ISO не ниже 1600 чтобы полноценно получить фото звёзд и чтобы при этом выдержка была достаточно короткой. Дабы избежать смазывания звёзд в кадре из-за движения планеты. Обычно я снимаю на ISO 100-200, поэтому такие шумящие значения при обычной съёмке считаю недопустимыми. Но, тут можно. Хотя, конечно, я не очень доволен качеством. Скорее, я получил опыт и понимание, чем отличные кадры.
Почти на всех кадрах присутствуют полосы от падающих звёзд. Мне "посчастливилось" ещё и застать метеоритный дождь, т.н "Персеиды":)
В общем и целом результатом я не очень удовлетворён. Шума получилось довольно много, и качество фото не на высоте. Нужна работа над ошибками. Но очень понравилось ловить Млечный путь, направив фишай прямо в небо!
Особое удовольствие возвращаться ночью домой после такой прогулки!
Маршрут тот же самый. Но в тишине, с ночным холодом, и звёздным небом над головой! В отличии от мотоцикла или автомобиля, тебе не мешает рёв мотора. И съезжая под горочку на трассе ты прям бесшумно летишь в ночи😁
Такие вот фотоэксперименты и велопрогулочка. Спасибо за внимание:)
Когда-то давно, когда cклады с трусами не горели, а я ничем полезным, кроме алкоголизма, не занимался, моё представление о творчестве было весьма посредственным. Вот взять фантастику. Тогда мне казалось, что авторы-фантасты берут и выдумывают всё с нуля. Хоба и создали новый мир, колдунство, куколдство, волшебные расы и всё такое прочее. ВСё новоё и уникальное! Ну Толкин же мог? Значит и другие должны соответствовать! Писатель = творец! Гений мысли! Не?
С тех пор мои навыки в алкоголизме и писательстве значительно выросли, а осознание реальности достигло совсем неприятной величины. И выяснилась вот какая штука: оказывается автор ничего не придумывает. Вообще нихуя. Всё его творчество и фантазия - это всего лишь компиляция и переработка накопленной за жизнь информации. Информации полученной из других книг, фильмов, личной жизни и всего остального. Всё вторично.
И знаете, как-то это удручает. Хочется быть творцом, а ты - хуй. Да, переработав информацию ты добавляешь что-то новое, развиваешь идеи и мысли, создаешь сюжеты со своими персонажами. Но ты же не делаешь ничего уникального. Ты не творец. Ты просто бионеройсеть, перерабатывающая инфу. Вот только у компьютерных нейросетей данных больше.
Петя купил зонт. Красивый, черный, как вздувшийся труп героинового наркомана. Здоровенный! На "бляберрисе" самый большой нашёл! Диаметр купола аж полтора метра! Охренеть! Под таким не то что человека можно спрятать, а то и какой-нибудь матиз или, не дай пресвятая сотона, "оку"!
Петя радовался, ходил по дому с бутылкой "9ти хлебов", отхлёбывал и периодически трогал свою прелесть. То откроет, то закроет! Ухх какой здоровенный! Ежели в туалете раскрыть, то и не помещается целиком - в стены упирается! Вот это да-а! А ручка-то какая приятная! Кожаная! Мягенькая! Да кожа не простая, не с какой-нибудь дряхлой пролетарской свиньи, а с цельной мраморной коровы! Элитной!
Омрачало Петькину радость лишь одно обстоятельство - на улице стояла лютая июльская жара. Опробовать зонт в настоящем деле не представлялось возможным. Солнце шпарило, как умалишенное уже вторую неделю и сдаваться было не намерено. Трава и деревья вяли, земля сохла и трескалась, люди трусливо прятались по квартирам с кондиционерами.
Петя часто задумывался: а куда ж вода-то деётся? С земли всё наверх испаряется! А где дождь? Должно ведь обратно с неба упасть! Но дождя всё не было и не было, прогноз погоды обещал поганое чистое небо ещё на добрых две недели. Петя хмурился и нежно трогал кожаную ручку.
Ещё вот беда - воду горячую отключили. Дескать итак жарко - нехер жизни радоваться! Нагревайтесь до нужной температуры на солнышке, а уж дома холодной ополаскивайтесь! Петька так и делал, хотел было под водичку с зонтом встать, да тот в душевой кабине тоже не помещался.
Двум Петькиным котам - Матросу и Железобетонной Шпале зонт не очень нравился. Вернее сказать, совсем не нравился - пахло от него как-то хреново, по чужому. Будто бы паленый дагестанский бензин разбавили химическим китайским молоком. Да сверху ещё шинелью №5 сбрызнули. Гадость несусветная!
Коты кружились вокруг зонта, тыкались в него волосатыми носами, трогали когтистыми лапами. Вражеский объект нужно было нейтрализовать! Приобщить, так сказать, к домашней обстановке. Однако сделать это не удавалось, хитрый хозяин постоянно передислоцировал объект. Убирал на полку, в шкаф или носился с ним по дому. На поддиванном совете было решено дождаться более благоприятного времени.
Наконец наступила ночь. Петька употребил кефир, закутался в простыню и, забыв почистить зубы, нежно захрапел. Рыжая Шпала, вывернулась из-под его руки, спрыгнула на пол и поспешила к зонту. Полосатый Матрос был уже на месте. Умывался лапой и хитро сверкал зелеными окулярами. Переглянувшись и, ударив лапой о лапу, они приступили к делу. Через полчаса операция была завершена, а вражеский запах полностью уничтожен.
Наутро Петька проснулся в благодушном настроении, потянулся, посмотрел в окно на пылающее солнце, поморщился и сразу побежал к зонту. Взял его в руку и тут же почувствовал неладное - дорогая кожаная ручка разбухла от влаги, а черная водоотталкивающая ткань неиллюзорно воняла мочой. Петька сразу смекнул в чём дело и перевел взгляд на котов. Железобетонная Шпала и Матрос были тут же и с интересом наблюдали за хозяином.
Петька разозлился, как никогда в жизни. Буквально с ума сошёл!
- Ах, вы...Да вы! Да он же новый! Да я вас...
Схватив зонт, он с яростью кинулся на котов. Те сразу смекнули, что есть время вылизывать бубенцы, а есть время спасаться бегством. И побежали.
Петька бушевал. Размахивая зонтом, он несся по квартире, сшибая все окрестные предметы. Рухнула гардина, разбила стеклянный чайник и миску с конфетами. Табуретка вылетела из-под ног и угодила в компьютерный монитор. Зонт зацепил люстру и та рухнула вниз погребая под собой новенький планшет и старые командирские часы. Коты не отставали - прыгая по столам и тумбочкам, они сбивали вниз всё, что попадалось им под лапы. Вазочки, стаканы, дезодоранты и баночки с витаминками летели под ноги Петру, мешая передвигаться.
Через три минуты погони квартира со свежим ремонтом превратилась в полноценный хламовник, а коты оказались загнаны в угол. Шерстяные злодеи прижались друг к другу и жалобно запищали. Петька замахнулся на них зонтом и нечаянно проткнул натяжной потолок. Пузырь лопнул. Сверху немедленно хлынул поток тепленькой, обогащенной известкой и прочими минералами из межэтажных перекрытий, воды. Как оказалось, соседи уехали на дачу и забыли закрыть краны. Подлые водоканальи были начеку и тут же пустили по трубам свежий кипяток. Вода наполнила ванную и раковину, перелилась через край и радостно зажурчала в гости к Петру.
Петька не сплоховал: пропустив за шиворот первый залп, он мгновенно сориентировался и отлепил липучку. Нажал на кнопку и распахнул зонт. Кипяченый дождь весело забарабанил по здоровенному куполу.
Аварийка ехать не спешила. Вода всё пребывала и пребывала. Погиб новенький телевизор. Диван сварился и уже начал плесневеть. Брызнул искрами и сгорел пожилой холодильник "Зил". 118й айфон выскользнул из руки и потонул в мутной воде.
Петька не унывал, по колено в воде он бродил из комнаты в комнату и наслаждался. В правой руке он держал здоровенный зонт с мягкой ручкой, а левой прижимал к груди двух испуганных, слегка влажных котов. По куполу барабанил теплый дождь, по Петькиному лицу блуждала мягкая добрая улыбка.
