#Короткий рассказ

Ну и чтоб два раза не вставать, снова про учителей. Скоро день учителя же.

Я школу вспоминаю с разными чувствами. Противоречивыми. Негатива нет. Даже если есть. Был. Это я теперь понимаю: какой негатив? На себя посмотрите, милые дети. Тем более, повторюсь, значительная часть деток совсем не милые. Местами даже правонарушители.

Зато какая школа жизни. Какая психологическая устойчивость. Какая креативность.

Это и про учителей, и про учеников.

Про учителей. Некоторые очень любили детей. А которые относились индифферентно — те тоже, считай, любили.

Потому что особо не мучили. Тут наоборот.

Вот учитель черчения, Виктор Герасимович. Откуда он взялся уже старый, никто не знал. Да, пятьдесят лет — это уже старый. Просто непонятно, где он был до этого. Почему нас мучили другие? Почему сразу не он. Досадно. И даже обидно.

И вот он. Высокий, худой, с мелом в руке. Медленно оглядывает класс. Класс тихо сидит. Виктор Герасимович поворачивается к доске и начинает чертить и говорить разные слова. Для подросткового уха бредовые. Он инженер потому что. Ему даже непонятно, что тут может быть непонятно. А нам непонятно. И мы уже не совсем слушаем. Мы даже отвлекаемся.

Вот мой сосед на последней парте ставит на стол мусорную корзину и громко заявляет:

— Мне купили новую пепельницу…

И ждёт, зараза. Все тоже ждут: сказано было громко, инженер у доски неужели не слышал?

Слышал. Опустил руку с мелом, начинает медленно оборачиваться…

— …Но я пользуюсь старой! Виктор Герасимович сосед швыряет мусорную корзину снова в угол, как раз когда инженер успел повернулся в классу.

Смотрит инженер Виктор Герасимович: а в классе тихо, спокойно, все заинтересованы галиматьей на доске. И недоумевают: а чего это лекция прервалась? Да. Такие твари, а не дети.

Виктор Герасимович был человек неглупый (кто ж глупый этакое черт знает что нарисует!). А всё-таки он инженер, и источник звуковых эффектов распознал правильно. Он ещё был добрый человек. И сразу за шиворот и за дверь не стал. Милосердный был. Поэтому зафиксировал взгляд на виновнике и пальцем указал в сторону мусорной корзины, потом на стол шутника. Пошевелил пальцем, не меняя направления целеуказания. Шутник сигнал понял правильно и снова поставил корзину на стол.

— Чертеж к концу урока, — где-то даже и лениво отдал распоряжение инженер и ткнул пальцем уже в доску. Покивал головой, не отрывая взгляда от жертвы. Жертва тоже кивнула головой. Договорились, значит: жертва обязана начертить столько проекций корзины, сколько обозначено на доске.

А класс вернулся к садистским терминам спецификация, сопряжение, эпюр… Да, и такое было.

Инженер же.

Глава 3. Люпиновые поля

В субботу началось: с утра все суетились, сталкивались в коридорах, таскали вещи в машину, и мне приходилось всё время уворачиваться, чтоб уберечь хвост и лапы.

Утро принесло и приятные сюрпризы. Самый главный ─ никто не собирался упаковывать меня в клетку! Папа заявил, что в машине и так полно коробок и корзинок, что я «не барин, обойдусь без личного экипажа». Может, какой-то породистый кот и возмутился бы, но не я! Я просто в восторге от того, что поеду на коленях у любимой хозяйки. Или даже усну между вещами на сиденье! Это же романтика!

Второй сюрприз касался таинственного сундучка, который Папа привёз из плавания. Я всю ночь дежурил около стола на кухне, где стоял сундучок. Всю ночь и всё утро. Я боялся пропустить самое главное: что спрячут в этот сундучок? И вот на кухню первой вышла бабушка! Открыла холодильник и… достала сосиски, котлеты, молоко, что-то ещё (вкусно пахнущее) и спрятала в сундучок. Молоко?! Котлеты?! А разве это не опасно? Они же на жаре скиснут, пропадут, сгниют?!

На кухню вышла мама.

─ Как здорово, что у нас есть теперь маленький холодильничек в сумке! ─ радостно воскликнула она и пристроила в сундучок творожные сырки.

Всё ясно! Это холодильник! Правда, непонятно, откуда в нём холод. Но главное ─ мне дадут молока на ПИКНИКЕ! И это слово показалось мне не таким уж страшным. Симпатичным даже.

Но вот всё уложено, осталось забрать меня, захлопнуть дверцы машины ─ и вперёд, на природу, на отдых!

К одиннадцати часам утра мы, наконец-то, выехали за город. То справа, то слева попадались замечательные лужайки. Однако ни первая, ни вторая лужайки Папе не понравились! Я с любопытством проводил их глазами (я же не в клетке сидел, а на коленях то у Оли, то у бабушки) и мы помчались дальше. За окнами мелькали поля, перелески. Дорожные знаки и маленькие деревеньки. Огороды и… А это что? Я не верил глазам! Это было похоже на сон! Я даже укусил себя за лапу в надежде проснуться! Но видение не пропало: за окном простирались поля… Но какие! Розовые, фиолетовые, сиреневые и ещё всякие разные, я даже оттенков всех назвать не могу! Такое бывает только во сне! Но я же не сплю! Я в волнении забегал по коленкам Оли и бабушки, тихонько мяукая.

─ Что тебя так озадачило? ─ спросила Оля, когда я в очередной раз прилип к окошку. ─ Что ты там увидел? ─ и она тоже выглянула.

─ А-а! Понятно! Это люпиновые поля! Цветы такие есть ─ люпины. Когда их много ─ издалека полянки кажутся цветным ковром. Хочешь, поближе посмотрим?

Я радостно мяукнул. Оля попросила Папу остановиться. Мы вышли и стали пробираться к розово-фиолетовому полю. Издалека оно казалось укрытым мягким ковром. А вблизи! Люпины были выше меня! Выше Оли! Я совсем потерялся между стеблей! Пахло удивительно и незнакомо. А люпины тянулись к небу и медленно шевелились от ветерка. Тут, внизу было тихо и торжественно!

Даже когда меня опять отнесли в машину, я чувствовал запах, слышал шелест, а, закрыв глаза, видел бесконечные стебли с пирамидами цветочков! Так и уснул, задумчивый и удивлённый.

Наверное, ПИКНИК ─ это всё-таки не только клетка и сухой корм. Как вы думаете?

Марина сидела у стола Людмилы Викторовны и наблюдала за ее быстрыми пальцами.

Марина уже второй год занималась бисероплетением. А Людмила Викторовна второй год была руководителем кружка.

То есть, конечно, Людмила Викторовна не второй год была руководителем кружка. Марина не знала, который год. Это Марина занималась второй год у Людмилы Викторовны.

Поначалу мама Марины была против.

— Да что тебе там делать? Сколько денег-то надо на бисер этот? Откуда у меня деньги? Вас двое на моей шее!

Это так. На маминой шее действительно сидело двое: Марина и ее старший брат Сашка. Марине было девять лет, Сашке — тринадцать.

— Когда ты уже закончишь школу и пойдешь работать! — говорила мама Сашке.

Мама Марины работала посудомойкой в школе, и денег у них было мало. Марина всегда мечтала о красивых, как у Таньки Деминой, платьях. Или о красивых заколках. Или сумочках. Но у мамы денег не было на всякую ерунду. Так мама говорила.

Но Марина все равно пошла на кружок. Хотя мама была против.

Людмила Викторовна пришла в их класс в прошлом году в сентябре, на перемене. Показала, что можно делать из бисера: игрушечки маленькие, брошки, заколки можно украшать… Марина тоже захотела такие штучки себе. И много девочек захотели. И все записались на кружок.

— Я денег не дам! — заявила мама.

— Людмила Викторовна не говорила, что надо приносить деньги, — сказала Марина. — Мам, ну можно я пойду? Пожалуйста-пожалуйста!

Мама согласилась. Но снова сказала, что никто там Марине бесплатно бисер давать не будет.

Но Марине дали бесплатно бисер. И ей, и остальным, у кого не было. А потом почти всем родители купили бисер. А у Марины так и не было своего бисера. Но Людмила Викторовна все равное давала ей бисер. И за полтора года у Марины накопилось много бисерных штучек: и бабочки, и змейки, и ящерицы, и снежинки. И даже оплетенная бисером заколка. А на вторую заколку, самую обычную, Людмила Викторовна прикрепила бабочку. На её, Марины заколку прикрепила проволокой сделанную ею же, Мариной, бабочку.

Мама посмотрела на заколку. Покрутила и сказала:

— Скоро отвалится твоя красота.

Но на кружок ходить не запрещала.

Марина берегла заколку, надевала её только по торжественным случаям: когда с мамой в город ездили, или когда ходили на день рождения к Марининой крестной.

Сегодня Марина смотрела, как Людмила Викторовна прикручивает снежинки к третьей Марининой заколке. Эту заколку Марина наденет на Новый год в школу. И когда они всем классом пойдут на Новый год в клуб. И в библиотеку на зимних каникулах, на праздник чтецов тоже в этой заколке пойдет.

Марина удивлялась, как это ловко получается у Людмилы Викторовны, Марина даже не успевала следить за проволочкой. Пальцы у Людмилы Викторовны худые, морщинистые. И сама Людмила Викторовна старая уже. Ей, наверное, уже пятьдесят лет. А вдруг она умрет? Кто будет давать Марине бисер? И помогать прикреплять снежинки к заколке? И останется Марина на кружке одна.

— Когда вы умрёте, я буду жалеть, — сказала она Людмиле Викторовне.

Людмила Викторовна остановилась, посмотрела на Марину поверх очков, улыбнулась, и вернулась к заколке.

«Может, и не умрет, — успокоенно подумала Марина. — Может, ей и не пятьдесят лет вовсе. А только сорок восемь».

Глава 2. Курс молодого бойца

Закончилась наша спокойная жизнь! Закончились безмятежные вечера перед телевизором! Всё! Теперь всем подтянуть животы, напружинить лапы, навострить уши! Нас ждёт лето в компании Папы!

Конечно, он и раньше бывал летом дома. Но не долго. Он всё время в командировках. В очень долгих командировках. Он ─ капитан дальнего плавания! По полгода бывает в море, и мама с Олей каждую неделю получают телеграммы из портов всего мира!

Из Бомбея, Сингапура… И ещё Папа присылает подарки. А когда приезжает ─ дома праздник! Папа так скучает в море по родным, по дому, что неделю-другую никуда выходить не хочет. Ну, разве что по парку на лыжах прокатится. Или пешком ─ по траве. Но чтоб куда-то ехать! Такое случается редко, только в отпуске. Папа устраивает марш-броски, пикники и походы! Плюс экскурсии к родственникам.

Но отпуск у Папы бывает редко: не как у всех людей (у них-то каждый год). Зато ─ длинный! На всю зиму. Или на всё лето.

Помню, был я ещё котёнком, когда случился такой летний отпуск. Меня запихнули в пластиковую клетку и таскали месяц по городам и весям. Ни погулять, ни полазать под кустами ─ ничего нельзя! То «не уходи ─ кругом собаки», то «осторожно ─ потеряешься»! Каторга, а не отдых. Поесть вовремя не дадут, на улицу вовремя не выведут, гладить никто не гладит ─ не до меня; все друг с другом целуются, обнимаются, а про меня говорят: « Вот, некому оставить, взяли с собой. Столько хлопот!» Хотя ведь, если честно, Оля тоже была тогда маленькая, и хлопот от неё было ещё больше, а про неё так не говорили!

Одним словом, папин отпуск ─ это катастрофа! Для меня и для тех, кого он взял с собой.

Но хватит жаловаться! Мы готовы ко всем испытаниям! Всё равно ведь придётся ехать, так лучше подготовиться.

А для начала выяснить ─ куда на этот раз предстоит навострить лыжи. Для этого пришлось целую неделю по вечерам изображать из себя примерного домашнего кота, мурлыкать и старательно лакать молоко на глазах у Папы ─ вот, мол, я какой мирный, послушный и неприхотливый. И всё для того, чтоб не выгнали и позволили поваляться у ног, а заодно и послушать разговоры хозяев. Старался я не зря. К воскресенью я точно знал, что нас ждёт в следующие выходные ─ ПИКНИК! Правда, я не совсем точно знаю, что это такое. Но впереди целая неделя, я успею всё выяснить и подготовиться.

Уже на следующий день, обежав полдвора, я выяснил, кто мне сможет помочь подготовиться. Этой опытной особой оказалась Пульхерия: семилетняя, трёхцветная, очень важная кошка. Она объездила с хозяином все окрестности и точно знает, что такое ─ ПИКНИК. Это всего лишь завтрак или обед на природе. Что в этом может быть интересного? Сначала трястись в душном автомобиле, или в пластмассовой клетке. Потом ─ отдохнуть на природе, поесть дадут только то, что смогут взять с собой! То есть ─ сухой корм и водичка! Ни рыбы тебе, ни молока (испортится на жаре, видите ли)! И в конце праздника ─ опять в клетку, опять в машину! Не лучше ли дома, под кустом сирени вздремнуть, позавтракав рыбкой из холодильника? Одним словом, впереди меня ожидало не самое лучшее развлечение. Но ничего! Я же КОТ! Я готов к любым испытаниям!

И испытания скоро начались! С пятницы вся семья начала готовиться. Удивила бабушка: она не стала доставать клетку ─ перевозку, зато суетилась вокруг какого-то нового сундучка: его привёз Папа из плавания. Сундук меня насторожил. Но так как никто не пытался пристроить домашнего питомца внутрь новинки, я успокоился и целиком посвятил себя тренировкам.

Для начала надо привыкнуть трястись в клетке. Придумать душную «машину» и ненавистную «клетку» оказалось просто ─ я залез в шкаф, на полку с простынями (там очень тесно и темно) и проспал там полдня.

Посчитав себя достаточно готовым к тесноте и духоте, я стал искать, где бы потренироваться… как бы это назвать, а? Трясучке? Тряске? Или как это по-другому называется? Вы когда-нибудь ездили по сельской дороге на велосипеде, например? Здорово трясёт, правда? Вот к этим неудобствам и надо было привыкнуть.

А как? Я испробовал много тренажёров. Вначале это был тюль на кухне. Если залезть на самый верх, то мама или бабушка обязательно попробуют тебя стрясти. Как они стараются! Как мотают шторку из стороны в сторону! Тренажёр получился классный! Если бы ещё удалось незаметно скрыться…. Не удалось. Попало мокрой тряпкой.

Попробовал ещё один способ: прыгнул внезапно Папе на плечи, когда он вышел из ванной в одной футболке. Это только, кажется, что кота легко снять со спины! Папе пришлось потрудиться. А я узнал, что такое настоящий шторм и настоящая качка! Правда, папа упоминал какого-то «проклятого кота». Кого он имел в виду, вы не знаете?

Последнее, что меня беспокоило ─ как привыкнуть к отсутствию молока и рыбы? Но долго думать не пришлось: мама с бабушкой так на меня разозлились, что весь день даже ни подумали дать мне что-нибудь вкусненького! Волей-неволей пришлось привыкать к новой диете!

Вот так к вечеру я закончил свои тренировки и почувствовал, что смогу достойно встретить трудности пикника! Пятница закончилась, а вместе с ней и спокойная жизнь!

Раз уж начался новый учебный год, да и вспомнились учителя к слову...

Вообще, учителя разные. И тогда, и сейчас.

Вот та же Елена Алексеевна. Суровой души человек. Не забалуешь. А как раз наоборот: попробуй выживи.

Вот, допустим, лентяй. Двоечник и вообще — неустойчивая личность. В плане дисциплины. Такому могло прилететь и двухтомником великого нашего Льва Николаевича. В прямом смысле: летели эти 3 и 4 том с учительского стола в голову охальника. Иногда и попадали.

А особо отличившиеся получали шваброй по горбу. По голове деревяшкой Елена Алексеевна благоразумно не била: последние мозги могут отлететь. А так что, так только спина страдает. Конечно, если престарелая учительница догонит клиента. Так переживала за их образованность и грамотность. И вообще — начитанность.

А вот подружка её — Лидия Васильевна, химичка. И немного биологичка. Тоже была очень ответственная в смысле учебного процесса. Не усвоили, к примеру, молодые строители коммунизма большой круг кровообращения, она ещё раз его на доске нарисует. Экспрессивно и с комментариями, так что мел на полкласса разлетается.

А про химию и говорит нечего, чуть что: «куски мяса, на люстре вас повесить мало!»

А с другой стороны, правильные ответы слушала с блаженным лицом. И если вдруг запнулась какая отличница, Лидия Васильевна сразу находила правильные слова:

— Ты чего, девк? Правильно же было…

И договаривала спорную фразу до конца сама.

— Да, так? — обращалась к отличнице.

Та кивала. И получала свою пятерку.

Потому и знали все и что такое перманганат калия, и что надо делать с серебрянкой и не делать с карбидом. И со спиртом. Чтоб холодный был при соединении с водой.

А вот учитель из нынешней школы. Допустим, Марья Ивановна её звали. Вот она объясняет. Неважно что, с этой — совершенно неважно. Допустим, формы социальной коммуникации. И внезапно хренак: на доске нарисована латимерия. Что? Почему? А главное — зачем.

Логика, конечно есть. Потому что рядом ещё нижняя челюсть бульдога наблюдается. Ну, тогда все понятно, чо уж. Так бы сразу и говорили, Марьванна.

Разные учителя. Они же тоже люди. Чего бы им странными не быть?

Глава 1. Ингредиенты

Беда всегда приходит неожиданно, даже если вы её не ждёте. А некоторые заявляют, что нельзя всё время ждать беды. С другой стороны, как же её не ждать-то. Военные говорят: предупреждён, значит вооружён. А мы, коты, всё время как на войне: то мальчишки, то пенсионеры (ругаются, что сидим на лавке, мяукаем ночью), то собаки!

Вот о собаках-то и речь!

Забрёл однажды к нам во двор громадный, ужасный, лохматый пёс Рамс. Вообще-то он далеко живёт, но если голодный ─ рыщет везде. Забрёл и обрадовался: коты непуганые ходят, кошки беспечные на лавочке сидят, котята так и шмыгают, так и шмыгают… А ещё птички. Рай для злодея!

А этот Рамс злодей и есть. Минуты не прошло, как он отловил толстенького Тишку и уже собирался удалиться прочь с добычей от этих орущих и шипящих от ужаса котов, да не успел. У него на пути на дорожке сидел котёнок Хостик и грустными глазами смотрел прямо в зубастую пасть, где трепыхался еле живой Тишка.

─ Брысь!! ─ злобно прошипел Рамс и попытался смахнуть Хостика с дорожки лапой.

─ Погоди, ─ попросил Хостик, ─ дай на тебя в последний раз посмотрю.

─ Почему это в последний? ─ прошепелявил Рамс (Тишка в зубах мешал ему говорить), ─ я ещё приду. Завтра.

─ Если выживешь, ─ Хостик вздохнул.

От неожиданности Рамс выпустил уже издыхающего Тишку, но пасть закрыть забыл. От удивления. Хостик мирно сидел на дорожке и огромными серыми глазами смотрел на чудовище перед ним.

Через минуту пёс вновь обрёл возможность говорить (да лаять, лаять! не подумайте чего дурного).

─ А я могу не выжить? ─ спросил он растерянно и сел.

─ Можешь, ─ Хостик проследил глазами за мухой и добавил: ─ если Тишку, или Маркиза, или Ваську съешь.

─ Почему? ─ похоже, было, что Рамс примирился с голодом и готов слушать котёнка.

─ А они вредные. Для желудка, ─ Хостик доверчиво улыбнулся псу. ─ Такие вредные, что и сказать страшно.

─ А ты скажи, скажи. Может, ты обманываешь?

─ Не-а, не обманываю, я ещё не умею, ─ Хостик переступил лапками, оглянулся и продолжил. ─ Они вредные, потому что вредные продукты едят.

─ Какие? ─ пес даже лёг на пузо от нетерпения.

─ Торты, например, магазинные. Крабовые палочки, кошачьи консервы. А этот, ─ Хостик кивнул в сторону уползающего Тишки, ─ ещё и конфеты с печеньем любит.

─ Ну и что? Я тоже люблю, ─ воспрял духом Рамс. ─ Это же вкусно!

─ Вкусно? А ты знаешь, какие там ингредиенты? ─ гордо выговорил Хостик необычное слово.

─ Там… что? ─ все же пёс струсил, это видели все притихшие жители двора.

─ Ингредиенты!

─ Ка-какие? ─ пёс уже заикался.

─ Всякие! Эмульгатор-лецитин, например, консервант «Е» двести одиннадцать и прочие всякие эквиваленты.

Пёс трусливо оглянулся и отодвинулся на шаг от котенка.

─ А ещё бывают таурин, тистин и мальтодекстрин! ─ Хостик победно вытянулся на своих тонких лапках. Ещё бы! Он спасал от смерти этого неуча, этого неотесанного пса, чуть не погибшего по незнанию! Хостик чувствовал себя не голенастым котенком-подростком, а львом, дарующим жизнь умирающей от страха антилопе.

«Антилопа» прижала уши и медленно попятилась. А Хостик решил довести обучение до конца.

─ А если вдруг попадётся инвертаза и модифицированный крахмал «Е тысяча четыреста двадцать два»!

─ А съедобного совсем нет? ─ заплетающимся от страха языком прошептал Рамс.

─ Есть. ЗЛАКИ!

Рамс вздрогнул, дико взвыл и бросился натёк. А Хостик, довольный, принялся мыть лапу. Он ребёнок ещё, не понимает, что заслужил медаль.

Но мы- то понимаем!

Мы-то знаем, что Хостик все четыре месяца своей короткой жизни провёл на кухне и изучил все коробочки, пачки и банки с едой. И прослушал всё, что говорили хозяева. И если бы не его умненькая, напичканная разными словами голова, мы бы лишились самого доброго, самого полосатого кота во дворе! А теперь Рамс уже никогда не осмелится к нам заглянуть! И поэтому мы решили ─ каждый подарит Хостику по одной экологически чистой мыши! Из чистого сыра! Он маленький, молочное очень любит!

А вы верите в психотерапию?

Сидели как-то с другом, пили чай. Скорее всего. Потому что кофе, заваренный прямо в кружке такое себе удовольствие. Так что пусть будет пили чай.

И я пожаловалась, что терпеть не могу эту кружку. Бесит она меня. Но я человек хозяйственный, рачительный. Если кружку выброшу – буду грызть себя бесконечно. За впустую растраченные ресурсы. А она, собака не бьётся: падает и все ей ничего! Другая был давно разлетелась, а эта бодренькая, тварь. Бесит!

– А если я выброшу, вас будет мучить совесть? – спросил друг.

Я подумала.

– Нет, – говорю, – с чего был это. Это же не я непортебство сотворила.

– Хорошо, – говорит друг, открывает форточку и швыряет туда мерзкую кружку. И мы смотрим, как она поскакала по насту по направлению к дороге. Целая и невидимая, зараза. И скрылась в сугробе на краю дороги.

– Всё, — сказал друг. – Теперь нормально? Теперь ваши разнообразные негативные мысли по поводу кружки исчезли?

– Исчезли, — говорю, – как есть исчезли. И даже на сердце стало как-то радостно. Не пойти ли мне и не разгрохать другую кружку? Мне ее подарили на работе, а потом на работе же и обидели. Кружка мне напоминалка по обиду. Я, конечно, уволилась, Но кружку, как рачительный хозяин…

– Идите, – говорит друг, – Разгрохайте, что не так. Очень даже умная мысль.

Тут я не стала ничего пускать на самотек: взяла молоток, вышла в подъезд и раздолбала кружку в пыль. Прямо в коробке.

Соседи? Соседи ничего не скажут. Во-первых, я человек уважаемый, и если что-то делаю, соседи даже немного подумают, а не надо ли и им заняться тем же? Во вторых, я вышла с молотком, не с топором же.

Но это другая история. Не сегодня.

Родители спорили уже второй час. Вовик сидел за компьютером и ждал окончания спора. Так ему велели. А пока играл в Контру.

Контра — это что-то! Совершенно новый уровень! Во-первых — командная игра! Во-вторых, графика отменная, все такое реалистичное! Не то что Анриел — там графика, конечно, красивая, но очень глаз режет! И звуковые эффекты такие, что хотелось подушку на голову надеть! Зато было веселое оружие — странное, но не было ничего такого, что никогда бы не пригодилось! Даже мухи были именно мухами, а не жирными черными точками, как в Кваке.

Но Контра лучше! Тут есть террористы и спецназовцы. И играть было интересно: надо перебить соперника. Ну, или выполнить особую задачу. И тоже перебить соперника! А это не так просто: пули разлетаются куда угодно, но не в цель. И надо много думать (но думать очень быстро!) чтобы победить!

Родители не особо приветствовали игры в Контру. Если честно сказать — то совсем не приветствовали. Даже осуждали. Но Вовику удалось отбить хотя бы полчасика игры, если он будет учиться на «пятерки». Когда не получалось на одни «пятерки» — мама сразу цеплялась к игре:

— Это всё потому, — говорила она, — что ты все мозги своей игрой сжёг!

Как можно сжечь мозги игрой, в которой думать надо, Вовик не понимал. По его мнению — игра даже полезна. Она развивает внимание, скорость соображания и… И наверняка что-то ещё развивает. Но мама не понимает.

А сейчас она занята спором с папой. Ей не до Вовика и его Контры.

Все началось с того, что Вовику в школе задали писать доклад. Любой. Вовику было интересно написать доклад по истории. Потому что как, к примеру, писать доклад по алгебре? Или по геометрии? А физику как писать?

Перебрав предметы, Вовик решил, что проще всего написать по истории.

Но оказалось, что это тоже не так-то просто. Надо много знать. Того, что написано в учебнике, оказалось мало.

Вовик никак не мог выбрать тему, и пошел к учителю истории посоветоваться. Учитель посоветовал, и даже дал книжку.

— Будет интересно, — сказал учитель, — рассмотреть тему отражения колониальной политики Англии в литературе.

Вовик немного испугался, потому что даже не понял сразу, о чем писать. О колониальной политике? О литературе? О какой литературе? Англии или колоний?

Учитель велел пойти домой и подумать. И дал книгу «Культура Западной Европы».

Вовик думал два дня. Прочитать всю книгу он, конечно не успел. Зато ему пришла в голову другая идея доклада: написать, о чем были средневековые легенды Европы. Потому что только до средневековых легенд он и успел за два дня дочитать.

И черт его дернул спросить у мамы, филолога, какую тему лучше выбрать: свою или ту, которую учитель предложил. И началось…

— Конечно, лучше писать про легенды: это намного интереснее, да и сам много узнаешь.

— Легенды — это не история! — категорически влез папа. — Это литература. Тогда пусть пишет доклад по литературе.

— Почему по литературе? — удивилась мама, — по истории литературы.

— Тогда надо писать про то, как литература развивалась. А он что собрался писать? О чем говорят легенды. Это не история литературы, — настаивал папа.

Вовику было все равно. Литература, история… А родители спорили.

— И что плохого, что он пишет доклад по литературе?

— А что он скажет учителю истории? «Простите, мне не интересна история, мне интересна литература?» И что ему ответит учитель истории? Нет, не важно, что ответит, а что подумает? Пусть уж лучше пишет о колониальной истории Англии. Тут и карты, и войны, и экономика! Идеальный доклад.

— Очень идеальный, — мама, конечно, не могла уступить, — это география получается, а не история. Или экономика!

Вовик гонял в Контру и думал, что лучше бы не спрашивал. Сейчас напридумывают и заставят его делать.

Вот если бы ему разрешили выбирать. Вот если бы прямо и учителя разрешили — он бы выбрал эволюцию графики игр-бродилок. Интересно же, как тут все менялось! Всем интересно, не только учителю и родителям. А если вставить и картинки — тогда его доклад читали бы все в школе! А может — и в городе!

Папа с мамой продолжали спорить. Вовик грустил.

Липа Степановна была дама корпулентная, статная. На голову выше моей матери.

Мама подрабатывала швеей. На заказ шила, значит. Дома. И клиенты, конечно, толклись у нас в квартире без разбору.

К особо уважаемым клиентам мама могла и сама сходить на дом.

Но только к очень уважаемым.

Липа Степановна была очень уважаема. Она была подчинённой отца. Отец очень не любил, когда мама по людям бегала. А к Липе Степановне отправлял и ни мур-мур. И в таком разрезе было не совсем понятно, кто кому начальник.

Но уважали все, да. Умела себя поставить.

Вот мы идём к ней, и она открывает дверь. Квартира просторная, потолки высокие. Чёрт знает, что она забыла на этой шахте, где была подчинённой отца.

Я иду с мамой, потому что ей одной, может, неинтересно вечерами болтаться по улицам.

И вот видит меня Липа Степановна, немножко умиляется и ведёт на кухню. Сажает, конечно, за стол. На столе торт. Ещё конфетки в хрустальной вазе. Шоколадные.

И ставит Липа Степановна передо мной блюдечко и чашку. С чаем. И нож. И говорит:

— Ты, деточка, — говорит, — можешь натурально отрезать себе тортика, сколько хочешь. И закусить конфетками. Я, — говорит, — возражать не предполагаю.

И уходит снимать мерки на предмет пошива платья. Срочно ей платье понадобилось, юбилей какой-то намечался.

А я осталась у стола. Мне, между прочим, лет восемь, и я страшно чужих людей стесняюсь. И отрезать кусок торта постеснялась. А чай, конечно, попила. И одну конфетку скушала. И вазу пальчиком потрогала: такую невидаль я только в гостях и видела.

И вот пора нам уходить. Поглядела Липа Степановна на стол, на скучающий торт, на конфетки, вздохнула. Выгребла, сколько могла, конфет из вазы и натолкала мне в карманы.

— Кушай, деточка…

Как же, кушай. Мама велела не есть и дома выложить в стол, чтоб, значит, вся семья угостилась.

Вот и таскались бы ночью по улицам сами, и угощались бы…

Дело было летом. Потому что а когда мне ещё на пляж ходить? Вот, иду.

А иду, что интересно, не одна, с подругой. Она тоже, скажу сразу, не особо устойчива в смысле характера и чувств.

Вот идём. Вокруг солнце, травка. Кустики тоже, не без этого. А идти немного полем. В сторону нефтебазы, потом налево и ещё полкилометра. Далеко то есть от заселенных кварталов. И вот идём полем налево от нефтебазы. Проходим мимо кустика, и случайно заглядываемся на какой-то там особо красивый листочек. Или, может, мы бабочку увидели: дуры же молодые, нет чтоб об интегральном исчислении думать! Тогда такого конфуза не случилось бы.

Вот смотрим мы на бабочку, и подруга начинает тихо подвывать. Я, конечно, сначала удивилась такому несоответствию её поведения красоте природы. Пригляделась, что за бабочка там такая кошмарная, чтоб аж прям выть.

А я немного того, подслеповата. Зрение то есть у меня не очень. И я, значит, наклоняюсь к кусту, чтоб рассмотреть, шагаю к кусок поближе… Под ногу попадает какой-то предмет, я на этот неуместный предмет, чуть не свалилась. Но ничего, на ногах устояла.

А подруга уже и причитать начала. Наклонилась я посмотреть, что нарушило мое равновесие, а там, натурально, мужик лежит. И ноги из кустов выставил, зараза.

Мужик выглядел подозрительно, не поспоришь: синие скрюченные пальцы, синие губы, опять же — не отреагировал на мои инсинуации. Я ж ему как бы ногу отдавила. А он лежит и ни мур-мур.

— Да, — говорю я подруге, — я в каком-то смысле даже понимаю твою несдержанность, этот гражданин, похоже, помер.

— Помер! — начала закатывать глаза подруга, не забывая при этом выть по его усопшей душе. — Вот прям мертвец? — всё ещё не верила она и наклонилась пониже, чтоб, значит, поточнее разглядеть. Осмелела и потрогала синие пальцы. Тело не реагировало.

— Да, — задумчиво сказала она, — Крови, конечно, не видно, но на живого не похож. Может, у него сердце прихватило?

— Какая нам разница, — сказала я. — Давай кому-то звонить и сообщать о таком неприятном инциденте.

Позвонили. Там у нефтебазы телефон висит. Как раз напротив куста с покойником.

— Вы точно знаете, что человек мертвый? — уточнили на том конце. — А если не уверены, чего звоните? Вы, — говорят, — сперва пульс у него проверьте, чтоб мы не зря мотались по городу, у нас и живым скорых не хватает. А этот подождёт. Вы, главное, никуда не уходите.

Пульс я, конечно, проверять не стала. Так и сказала, мол, остерегаюсь посторонние трупы пальцами хватать. А путь просто поскорее приезжают, потому как нам в чистом поле с покойником некомфортно.

Дама отключилась.

Подруга, конечно, немного пришла в себя и перестала издавать истеричные звуки. И теперь мыслила здраво.

— Я, — говорит, — боюсь присутствовать в чистом поле рядом с этим покойником. Я вообще опасаюсь подобных личностей. Давай, говорит, — отойдем в сторонку, и оттуда поглядим, как его спасать будут.

Мы отошли в сторонку и простояли там минут десять. Никто не ехал. Нога покойника четко виднелась на фоне зелёной травки.

— А откуда они узнают, что это именно мы нашли этого неживого гражданина? — снова здраво рассудила подруга. — Пойдем отсюда вовсе. Они, может, через час приедут. Потому как если он уже помер — какая разница, сколько ему лежать, тут никакой спешки нет. Они и не будут спешить. А ежели он живой — то почему у него руки синие и не дышит?

Пока она так рассуждала, она неосторожно повернула голову в сторону куста и снова изобразила ужас и потерю сознания. Я её подхватила под руку и тоже посмотрела в сторону куста: наш покойник уже встал и, покачиваясь, плелся в сторону города. А навстречу ему по проселку неслась «скорая».

— Пошли, — сказала я, — они встретятся без нас. А если не встретятся — то тем более нам пора уходить: что мы им скажем по поводу отсутствия покойника? Где мы возьмём другого? Нас оштрафуют. Пошли лучше на пляж, там народу много, мы там затеряемся и ответственности за ложного покойника нести не будем.

Мы поскорее убрались с места действия. Дальнейшая судьба мертвеца нам неизвестная. И наши ли медики кого-то ещё под кустом, тоже не выясняли.