#Короткий рассказ

Вот все удивляются, откуда у меня такие странные идеи и вообще ─ мысли. А может этому есть вполне правильное объяснение. Может, я вообще жертва. И поэтому такое со мной случается, в плане мыслей. Такое же может быть?

Я считаю, дело вот в чем.

Занималась я как-то давно своим физическим развитием. Занималась в спортзале, всё как положено. Из тренажёров ─ цельночугунные гантели и пара гирь. И мешок такой специальный, чтоб боксеры могли по нему бить, а мирных граждан не трогать. Ну и мат. Обычный, четырехугольный, чтоб если кто из боксеров вдруг промахнулся мимо мешка и попал по мирному гражданину — чтоб гражданин падал на мат, а не на твердый пол. Забота, то есть, о посетителях была, и техника безопасности — не собака чихнула.

Вот в таком зале развивала я свои физические показатели. Месяц развиваю, два. Всё идёт хорошо, никто не пострадал, все живы.

И приходит в зал один такой боксер. И показалось ему, что я не очень эффективно использую имеющиеся возможности, которые предоставляет спортивный зал на бесплатной основе. То есть этот мешок для боксеров меня не интересует.

И начал он меня учить бить по мешку. Выдал специальные перчатки, чтоб, значит, ценный мешок не повредить. Или чтоб я не повредила руки о мешок — тут я, конечно, не совсем хорошо помню, давно это было.

Месяц учусь, два. Всё хорошо, всё получается, никто из мирных граждан снова не пострадал. И боксер меня хвалит: очень, говорит, реакция достойная, и скорость вполне для дилетанта подходящая. И вообще — свинг, говорит, и кросс у тебя убойные. Одобряю.

Ну одобрил бы и ладно. Но нет! Решает он продолжить обучение на натуре, так сказать. Чтоб как по-настоящему. Давай, говорит, устроим спарринг: будем друг друга бить и защищаться.

Про бить, конечно, я поняла. А про защищаться — не очень. Мешок как-то и не нападал особо. Так, пару раз. И навыка защиты у меня не было.

Хорошо. Встали в красивую позу, приготовились бить. Боксер успел первым. И тут мне понадобится мат. Потому что я сперва отлетела к мешку. Мешок несколько замедлил моё передвижение, и на мат я улеглась спокойно и без суеты. Полежала, конечно, немного. Прежде чем понять, что мне говорит боксер.

А он как раз и говорил, какой он дурак и вообще — невнимательный. И не учёл, что обычные граждане не приучены ставить блоки и вообще уворачиваться. Это, говорит, серьёзное упущение в моей подготовке. И как только я буду в состоянии ходить и поднимать руки ─ он меня научит. А чтоб я быстрее поправилась, он в качестве компенсации физических повреждений обещал принести бутылку красного вина. Чтоб кровь быстрее восстановилась.

Не принёс, конечно. Блоки ставить потом научил, а бутылку зажал.

А у меня, между прочим, была сотрясение мозга. Мозги то есть сдвинулись немного в сторону. И появились всякие неконструктивные идеи, которые удивляют окружающих. Например, если Турция ─ мусульманское государство, откуда у них столько свиней, чтоб шить куртки на всю Европу? Так-то…

Поэтому советую проверять, когда вам делают интересные предложения. Мало ли, тоже сдвиг мозга может произойти. Внепланово.

Все во дворе делали секретики.

Самое главное — чтоб никто не видел, где они спрятаны.

Мальчишки очень любили разорять эти секретики. Или открыть чужой секретик, выбросить цветочек и положить вместо него жабу.

Секретик обычно делали в песочнице. Обычно в углу в песке выкапывали глубокую ямку. Потом следовало прихлопать руками песок, чтобы он не засыпал украшения. Украшения были у каждого свои. У кого были фантики — делали из них цветные фигурки. Можно было положить сорванный цветочек. Или бантик из тоненькой ленточки. Самые «дорогие» секретики были с бусинами и красивыми пуговицами.

— А у меня дорогой секретик, — хвастался кто-нибудь на лавочке, — А где — не скажу.

И мальчишки от нетерпения начинали ерзать: им хотелось откопать этот «дорогой» секретик, украсть бусину и потом дразнить хозяйку. А потом выменять бусину на конфету.

Но надо было ждать, пока все разойдутся: девчонки всегда защищали свои богатства. А некоторые могли и побить нахального разорителя секретов. Вот, например, Маринка из первой квартиры могла побить.

Песочниц в округе было шесть или семь. Обойти их все незаметно было трудно. К тому же самые-самые дорогие секретики закапывали снаружи песочницы, и не обязательно в углу. И искать их было очень трудно. И опасно: секретик прикрывался кусочком стекла, чтобы песок или земля не засыпали сокровища. Сколько пальцев было порезано об эти стёкла — не сосчитать.

Оля не любила делать секретики. Потому что ей было жалко, что их разоряли и воровали «богатства». Поэтому она вовсе не прятала никаких богатств.

Но зато Оля любила помогать делать секретики: копать ямку, искать и отмывать стёклышко. Закапывать секретик и маскировать его так, чтобы посторонний взгляд не мог его сразу найти.

В этот раз она помогала Свете.

Света разложила на краю песочницы свои драгоценности: кусочек кружева, большую перламутровую пуговицу, цветок цикория и два цветочка ромашки.

— Такое богатство надо прятать вот тут, — показала Оля. — Тут всё прикрыто лопухом. Тут никто искать не будет.

Они раскопали пальцами твердую землю. Иногда попадались камешки, их откладывали в сторону. Потом выложили из них бортик вокруг секретика.

— Вот так вокруг мы уложим кружево, — Света аккуратно разложила полоску кружева. — А тут — пуговицу.

Они всё уложили, добавили и цветочки, потом аккуратно накрыли стеклом. Стекло положили на бортик из камешков, чтобы оно не задевало веточки и кружева. Сверху присыпали землёй и травой. Встали, посмотрели: не заметно.

— Пойдем руки мыть, — сказала Света, — а то я платье испачкаю, мама ругаться будет. Я обещала не пачкаться.

Собрались идти по домам, и у самого подъезда встретили Алёшу.

— Вы где были? — спросил он.

— Секрет, — ответила Света и убежала домой.

— Понятно, — грустно сказал Алёша. — А я тоже хотел секретик сделать, вот у меня что есть, — он раскрыл ладонь.

На ладони лежала большая металлическая пуговица со звездой и несколько мелких патронов.

— Это настоящие? — спросила Оля.

— Это строительные. Мы нашли вон там, у гаражей. Там много было. Штук десять. Мне папа сказал, что этими строители стреляют.

Оля не знала, зачем строителям стрелять. Алёша тоже не знал.

— Мне так папа сказал.

Это было настоящее и редкое сокровище: патроны и пуговица со звездой. Это не какие-то там обыкновенные пуговицы и бусинки, которые есть у каждой девчонки. И прятать надо было тоже так, чтоб никто никогда не нашёл.

— Где ты будешь делать секретик? — поинтересовалась Оля.

— А ты никому не скажешь?

— Не хочешь, не говори, — обиделась Оля и повернулась, чтоб идти домой.

— Ну не обижайся, давай вместе прятать?

— Давай, — смилостивилась Оля. — А где?

Алёша пожал плечами. Они прошли по двору и осмотрели все подходящие места.

— Тут нельзя, тут много прятали, тут и будут искать в первую очередь, — рассудила Оля.

— Может, там? — Алёша показал в сторону забора.

За забором был дом.

— Там собака, — Оля оглядела забор. — Она всё время лает, если подойти к забору.

— Это хорошо. Там никто не найдет.

Они нашли стекло, их много валялось в куче с мусором у соседнего дома. Там делали ремонт и разбили окно. Всё стекло свалили в кучу с другим мусором. Дети с соседних дворов таскали оттуда стёкла для секретиков.

Как только они подошли к забору, с лаем прибежала большая чёрная собака с белой мордой. Она прыгала на забор и лаяла без перерыва. Забор даже слегка шатался от её прыжков.

— Надо скорее делать, а то хозяева придут.

— Ну и что? Мы же не к ним в огород залезли, — успокоил Алёша.

Но постарались всё сделать быстро. Земля была мягкая, не сыпалась, как песок, поэтому ямку сделали легко. Собака то истошно лаяла, то убегала, как будто хотела позвать хозяина. Но обошлось — и забор выдержал, и хозяин не пришёл.

Они отошли в сторону и посмотрели — место секретика ничем не выделялось.

— Здорово, совсем незаметно, — сказала Оля.

— Как думаешь, будут смеяться? — спросил Алёша.

— А никто и не узнает, это же секретик.

Алёша кивнул. Было приятно думать, что его секрет — самый-самый. И если никто не будет знать, что он есть — никто и не найдет! Потому что и место у него тоже — секретное!

Вера не любила, когда старшего брата оставляли присматривать за ней. Потому что брат её не любил. Он всегда дергал её за волосы и называл «дурой».

А она никакая не дура. Она даже читать умеет и в библиотеку ходит, и тётенька библиотекарь всегда говорит: «Такая маленькая, и уже читает так хорошо!»

Скорее бы в школу. Тогда Вера будет уже совсем взрослой, и мама не будет оставлять её с братом. В школу только через год.

— Собирайся, пошли, — вечно недовольный брат заглянул в комнату.

А чего ей собираться? Надела сандалии и пошла.

Брат потащил её в соседний двор, там жил его друг Генка. Он младше брата на год, и у него нет братьев и сестер. Поэтому он ни с кем не сидит. И Верин брат поэтому всегда завидовал ему. И ругал Веру:

— Надоела! Из-за тебя никуда не сходишь!

Генка был высокий, белобрысый. И не злой.

— А давай возьмем её с собой на пруд? — предложил Генка.

— Куда её на пруд, утонет, дура! — злился брат.

— Не утонет, там курице по колено, — смеялся Генка.

— Да она и в луже утонет! Она ж ничего не соображает! Смотри! — брат схватил кусок сухой травы и положил Вере на голову.

Вера стряхнула траву с головы, оказалось, трава была с землёй, теперь в волосах будет земля.

— Смотри! Видишь? Ничего не соображает! — брат стал больно стучать Веру по голове: — Ты землю-то стряхивай, дура! Что стоишь? Стоит она… Ещё заревёт сейчас.

Генка смеялся и тоже стряхивал землю с Вериной головы.

— Да пойдем, там много мелких, не утонет!

И они пошли. Пруд был недалеко, если от Вериного дома пойти налево мимо частных домов, то сразу за домом Гуниных и был пруд. Туда все пригоняли на день гусей и уток. Гуси и утки плавали у другого берега, далеко от дороги и от места, где дети купались. Но если прийти на пруд пораньше, можно увидеть скользкий сероватый берег, истоптанный гусями и утками.

Вода в пруду мутная. Вера никогда не видела дна. Большие дети, которые заходили подальше, на середину пруда, говорили, что там вода чище. И даже видно руку, если опустить ее поглубже в воду. Но Вера туда не могла дойти — маленький рост не позволял.

А Генка с братом Веры могли. Они ушли туда, где нет вечно визжащих малышей, и там плавали, ныряли, играли в мяч. Если он был, мяч.

Вера всегда немного стеснялась раздеваться на пляже: у неё не было купальника. Если бы совсем ни у кого не было купальника — это ничего. А если на пляже кто-то был в купальнике — тогда Вера стеснялась. Аккуратно в стороне, на траве, складывала свое платьице и шла в воду тут, в стороне, где никого нет.

Зато вода всегда была теплая. И из воды никто не выгонял: брат был занят своими делами. Иногда он там, на глубине, останавливался, и искал Веру, прикрыв глаза от солнца. Находил, кричал Вере: «Не ходи глубоко!» — и продолжал играть с Генкой.

Когда становилось немного прохладнее, тени становились длиннее, брат и Генка начинали собираться домой: ходили за бугорок выжимать трусы, велели Вере тоже выжать трусы. И они шли домой.

Ходить домой после пруда было скучно: дома мама. Наверняка она будет ругаться, что Вера испачкала трусы, что пришла вся мокрая, и волосы теперь мыть надо, и трусы стирать. И вообще — Веру всю надо теперь мыть!

Но зато раз мама дома — брат больше не будет за ней следить. И можно отпроситься у мамы пойти во двор, поиграть в песочнице, или попросить Олега, чтоб дал покататься на велосипеде. Олег ходил с ней в одну группу в детский сад. И у него был маленький, выкрашенный в голубой цвет велосипед. Двухколесный. И ещё два маленьких колесика были по краям заднего колеса.

А завтра будет суббота. А значит, весь день Вера может играть со своими друзьями: хоть в войну, хоть в догонялки, хоть в дочки-матери.

Только на пруд их одних не пустят. Ну и не надо! Грязный он, пруд-то. И купального костюма у Веры нет.

Буржуйская, я вам скажу, эта тема. И чем гражданам не нравятся наши местные булки? Да, не то чтобы хрустящие, но тоже ничего. Запоминаются.

Кулинар из меня так себе. Хреновый кулинар, прямо скажем. Или даже совсем не кулинар. И печь пироги не умею. В моей семье это наследственное, тут ничего не сделаешь. И мать моя не умела. И бабка. Мы всей семьей не умеем. Такие мы не типичные, да. Огурцы, не поверите, можем солить, хотя бы и бочками, а пироги — ни в жисть!

Это если ты мужик или, к примеру, младенец сопливый, тогда тебе можно не уметь пироги стряпать. А всем остальным — прямо кровь из носу. Это я сейчас ровно отношусь к булкам и в основном к мясу склоняюсь. Молока там или творога откушаю. Ну, чай, конечно. И Кофе. Пиво, да, тут не отнять. А печь для меня затруднительно.

Однако, были же случаи, когда я все-таки пыталась преодолеть и преуспеть.

Вот, решила раз так навсегда покончить со своей такой отрицательной чертой. И начала искать рецепты. Опросила всех на работе и записала сводную ведомость на предмет вывести формулу идеального пирога. Два дня считала и — вот рецепт, бери да пеки.

Мать, конечно, с настороженностью отнеслась к мероприятию жизнь её научила не есть хлебной продукции членов семьи. А муж и свекровь, прямо скажем, неподготовленными оказались к идеальному пирогу. Но, однако, не мешали. Ждали праздника. Праздник, конечно, случился. Но не у них…

И вот я замесила тесто. Свекровь крутилась рядом и несколько настороженно иногда поглядывала. Видно было, что опытный человек.

— Что вы тут ходите, — говорю я ей. — Нечего тут сомневаться и вздыхать, идите лучше готовьте скатерть и торжественную речь. А мне тут погодите под руками болтаться.

Ушла. А я, конечно, уверенно предметами оперирую: произвожу продукт.

Хорошо. Вытаскиваю их духовки. Запах интересный, а на вид не особо. Кособокий вышел продукт. Кособокий, тут спорить не буду. Но запах же хороший? Не поспоришь. Никто и не спорил. А стали резать пирог. С первого раза не получилось. Не тот нож, видимо. Взяли второй. Со вторым мало-помалу дело пошло. Напилили.

Начали есть. Свекровь подергала челюстью и заявила, что она уже ужинала и только, мол, чайку с салом перекусит. Муж, наоборот, сказался больным мужественно доел только один кусок, типа, горячий слишком. И рецепторы температурой забивает. Поэтому сегодня больше никак… Ни куска. Сил потому что нет… Оно и понятно, не всякий нож и возьмет. Но пахнет же вкусно? И не поспоришь. Никто и не спорил, а пошли все спать.

Ладно. Сама я, между прочим, тоже попробовала: ну так. Не то чтобы праздник, но сытость в животе ощущается. А вкус завтра раскушаем, когда подостынет, и температура на рецепторы влиять не будет.

Наступило завтра. Я, конечно, никакого завтрака не готовлю, потому что зачем? Пирог же есть.

Сели. Достали пирог. Муж достал. Руки дрожали, так, собака, боялся уронить единственный завтрак. Начали резать. Через десять минут муж предложил:

— Молоток принести? Вдарим по ножу!

Хорошо, принеси. Я прицелилась и вдарила. Корка хрустнула, но не поддалась. Свекровь побоялась, что так же хрустнет и ее зубной протез, махнула рукой и стала пить чай с салом снова. Муж забыл про завтрак и решал новую проблему: найти инструмент, который сможет взять этот праздничный пирог, мать его… А теперь и мне, конечно, интересно, чем эту заразу взять. Потому что там, внутри же он мягкий, да? Это снаружи хрустящая корочка. Так я сказала свекрови, чтоб отвратить ее от неаппетитного сала с чаем. А она мне сказала… Нет, нецензурно она никогда не выражалась, дама интеллигентная, поэтому ничего не сказала.

А мы взяли топор. Потом гвоздь… К концу завтрака у нас успело хрустнуть всё: столешница, плечо мужа, неизвестно откуда взявшаяся тарелка с салом. Не хрустнул только гвоздь: он был успешно вбит в подоконник пирогом. Пирог больше не хрустел, что характерно.

Пироги я не пекла потом лет семь. Травма, знаете ли. Психологическая.

А сало и вправду со сладким чаем вкусно.

Не подумайте плохого, я сама тётка.

Дело было несколько лет назад. И тогда, конечно, мне хотелось думать, что я не тётка. Что я вполне. И ещё не внушаю желания уступить мне место. Меня даже несколько коробили попытки уступить мне место. И потом, я действительно считала, что раз сейчас у меня работа сидячая, а у кого-то стоячая — то вот и пусть сидят. Может, они вообще в пять утра встали. Пусть ещё и спят.

Пока не рассказала одному молодому знакомому, какие у нас хорошие молодые люди.

Вот, говорю я ему. Вот я захожу в маршрутку, и, между прочим даже без сумки. А вот сидит такой же, как ты. Но, по всему видно, измучен. Синяки под глазами, взгляд «отстаньте от меня» и всё такое. А тут я вваливаюсь в узкое пространство и оказываюсь аккурат около него. Он подскакивает, дескать, вот вам, старая тётя, место. Типа, садитесь и не делайте попыток преставиться на глазах пассажирской публики.

Я гордо отказываюсь словами «сидите-сидите, я постою, у меня и багажа нет». Парнишечка, конечно, сел обратно, потому что других персонажей с острой потребностью посидеть вокруг не наблюдается. Но выглядит он по-прежнему — не очень. И даже как-то нервно.

Вот говорю я это своему молодому знакомому. А он за меня не рад. И даже наоборот, возмущен:

— Вот и уступай, — говорит, — вам после этого место. Человеку, — говорит — может, неудобно стало после отказа. Человек, может, дураком себя чувствовал. И скажите спасибо, уважаемая престарелая знакомая, что не послал вас далеко за такие выкрутасы. А что потом этот человек не будет уступать другим престарелым, у которых, может, пять сумок будет в наличии, вы не подумали?

Примерно в таком русле он мне объяснил, что я обмишурилась. А вовсе и не молодец.

Так и сказал:

— В другой раз уступят — извольте приземлиться на означенное место, даже если бедро скрипит и колено не сгибается. Извольте, — говорит, — изловчиться и сесть. И не смущать ответственных граждан своими подлыми отказами.

Так и сказал. Я теперь, честно скажу, не осмеливаюсь отказываться. Не то чтобы запугал меня представитель молодежи, а мне жалко ставить людей в неловкое положение. Тем более, если они встали в пять утра.

Я про странных тёток. Они не совсем странные, они охуевшие. Но тем не менее.

Ситуация: обед. Народу в огромном автобусе полторы калеки. Такой себе контингент, потенциально скандальный: мужик с рюкзаком, пара дам с недовольным лицом (как у директора школы при виде заявления об уходе от педагога), ещё женщина моих лет и я. Ещё наблюдались пара стильных особ неизвестного пола и мальчик лет двенадцати. Мальчик как раз обыкновенный. Простой такой мальчик с огромным портфелем, второй обувью и пирожком в пакете. Сидим. Едем.

Я сижу в конце салона, на возвышении, мне видна вся поляна. А мальчик сидит внизу, около дверей. И не подозревает.

На остановке, конечно, открываются двери, граждане входят и спокойно идут на свободные места.

Все, кроме тетки с сумкой из… Не знаю из чего, в 90-е у всех такие были, клетчатые из мешка от сахарного песка.

Сумка, конечно, набита. Но и мест свободных достаточно. С краю особенно много таких мест.

И вот эта тетка прямой наводкой к ближайшему сидению. А там мальчик с пирожком.

— Встал бы, видишь же… — тётка недвусмысленно тряхнула сумкой. То есть сумка не такая и тяжёлая?

Мальчик отвлекся от пирожка, посмотрел на тетю. Потом на пустое сидение перед ним. Потом на тётю.

— Вставай! — тётка подтолкнула мальчика сумкой.

Тут мальчик, конечно, растерялся. Я бы тоже растерялась: зачем какая-то особа требует встать? Мест же свободных и тут, и вон там, и везде достаточно. Но нет. Тётке надо тут!

Мальчик растерян, заметьте — не послал бабушку, хороший мальчик. Он собрался вставать и начал собирать свои вещи, прятать пирожок в пакете. Тут вмешалась одна из пассажирок с недовольным лицом:

— Вот же место есть, что вы ребенка сгоняете!

Назревал скандал. Сумчатая тётка снова тряхнула сумкой и приготовилась дать отпор.

Двое неопределенного пола вскочили с мест неподалеку:

— Вот, — говорят они, — вот тут и вам, и вашей многоуважаемой сумке места достаточно. И идти недалеко — метр.

Тётка осуждающе на них посмотрела и пояснила:

— А чего он обнаглел? Я всегда тут сижу, тут мне нравится… Дверь тут!

Суровая пассажирка, похожая на директрису, собралась было достойно ответить, но мальчик уже собрал свои вещички и убежал вглубь салона. Тётка с сумкой угнездилась и ещё минуты две переругивалась с суровой почти директрисой.

Как говорится, уважайте старость.

PS. Вот прямо минуту назад зашла я в автобус. Протягиваю руку к валидатору… Видимо, слишком медленно протягивала: в автобус влетает ещё более престарелая бабка, мгновенно прикладывает карту и бежит искать место (я, тормоз, так и осталась стоять с протянутой рукой… И с глупой улыбкой: то ли обматерить бабу, то ли посмеяться. Решила просто написать).

Это ещё не всё. И вот нашла эта бабка (с немаленькой сумкой, кстати) пустое место. Ещё бы не найти — конечная, обед, зашли ровно восемь человек (да, я часто в обед прусь в общественный транспорт). Через пятнадцать секунд бабка в окно видит троллейбус, требует открыть ей двери и вылетает из автобуса навстречу другому транспортному средству. А вы говорите, молодежь…

Родитель мой был заядлый рыбак. А маме тоже хотелось отдыха от детей. Поэтому меня отправляли в палатку на реку на две-три недели. А брат ночевал на выходных. Брат был старше и особенных хлопот матери не доставлял.

Тут, на речке, и началось обучение плаванию.

Мне было шесть или около того. И я старательно тонула в ледяной воде в семь утра каждый день. Несмотря на течение. Отец хмурился, но от задуманного не отступал. Так продолжалось с неделю.

Потом до отца дошло, что я уже половину дела сделала — легла на дно. Дело за малым: научиться задерживать дыхание, а как шевелить руками-ногами, я уже усвоила.

Пару дней ушло на то, чтоб научить меня не дышать несколько секунд и даже открывать глаза в воде. И понеслась…

К концу срока я вполне уверенно плыла по дну. Все попытки всплыть пока не удавались. Это имело последствия.

В третьем классе я поехала в пионерский лагерь. И нам устроили соревнования по плаванию в реке. Да, тогда не особо тряслись надо детьми и запускали их в открытую воду, навстречу глубине и инфекции.

И вот мы на старте. Разрешили плыть, как угодно. Только потому я и вышла на старт: качественно я могла только под водой. Надеялась, правда, выплыть традиционным способом.

Не вышло. Прямо на старте крупная и агрессивная Людка вырвалась вперёд, и я получила Людкиной пяткой по голове. И ушла на дно. На дно, товарищи… И поплыла в привычном режиме: по дну пузом, под животами и опасным пятками Людки.

Конечно, на финиш прибыла первой. Правда, не сразу поняла, что уже пора. Всплыла далеко за линией финиша. Да, мы не километр плыли: метров 15, не больше. Лагерь не спортивный, дети разные, некоторые городские вовсе речку вживую первый раз видели.

Мне подарили за первое место настольную игру «Идут танки», а Людка пыталась доказать, что это всё нечестно. Драться не решалась — знала моё детсадовское прошлое. Боевое прошлое. Поэтому повозмущалась, но смирилась.

А игра до сих пор лежит в родительском доме.

Полина была почти обыкновенной девочкой. Белобрысая, длинные светлые волосы, веснушки. Курносая. Озорная и любопытная. Всё как полагается для двенадцатилетней девочки.

Правда, Полину терзала одна необычная страсть.

- А вы знаете, - говорила она мне, едва появившись на пороге, - я вчера мёртвого жука видела. Прямо раздавленного. Он мне не подошёл. Я тогда другого нашла.

Взяла мамин нож, он самый тонкий. Ну вы знаете мою маму, - Полина горделив уусмехается.

Мама Полины - биолог. И знает свою дочь 12 лет. Поэтому среагировала на отсутствие особенного ножа мгновенно: отправилась искать дочь. Не сына, понимаете? Не сына.

И нашла. И изъяла нож. Этим Полина и гордилась: маминым умом и реакцией.

У Полины всё сводилось к любимой теме. Идём всей толпой на карьер, купаться. Казалось бы - иди да радуйся! Цветочки собирай. Веночки плести…

У Полины другой путь: она нашла перо птицы. И это сподвигнуло ее сообщить мне по секрету, что как раз на днях она нашла труп птицы. Видимо, галки. И вечером провела вскрытие. Да. Пересчитала все сломанные кости. И вытащила все не вылившиеся до той поры и местами целые внутренние органы. Полина тоже была биолог.

Предоставляете, как мне ее слушать? Мне жалко засохший цветок выбросить. Я отказалась от шкуры кенгуру, потому что будут над ней плакать: она погибла под колесами… Я не читаю постов про животных, я не смотрю каналы про животных: мне их смертельно жалко. И могу плакать два дня и проклинать человечество.

А тут - Полина. И ее неуёмное научное любопытство. То жука вскроет, то птицу, то погибшую кошку. А кому придёт рассказать? Маме, это само собой. А потом - мне. Потому что другие сразу хватаются за валидол. А я лицо держу и улыбаюсь. Даже вопросы задаю по теме беседы.

PS. Через годик Полину перекинуло в другую научную область: растения. Так и поступила в МГУ - на почвоведение (бюджет, а как же, победила в очной перечневой Олимпиаде).

Все люди странные. Каждого поскреби — и заблестит! Кто чем.

Вот, к примеру, были у нас соседи. Почти соседи, потому что временно снимали квартиру. Три мужика-вахтовика. А слышимость в некоторых домах сами знаете, какая.

И вот рано утром один самый ответственный будил всех, а конкретно - орал из кухни, чтоб шли чай пить. А куда им пить, если они ещё спят? Один, положим, всё-таки пришёл. Двое на кухне. И вот один из них берёт баян и начинает петь «О боже, какой мужчина…». Громко, с чувством, в шесть утра.

И если бы это было один раз… Это была система. Странно, что баян использовался только для утренней побудки. Больше мы, в квартире за стенкой, его никогда не слышали. Даже если мужики отмечали что-то и пели песни. Так они и пели без баяна — «а капелла».

Или вот дама со второго этажа. Одинокая стильная вдова глубоко пенсионного возраста. Даже, можно сказать, возраста дожития. Так вот. Летний вечер неважно какой температуры. Главное — не дождь. Эта дама лет семидесяти чинно выходила из подъезда при параде: голубые тени, румяна, красная помада. Тушь на ресницах, конечно. Соломенная шляпа и солнцезащитные очки на цепочке — ну а вдруг случится аномалия, и резко начнет светить солнце? В половине десятого вечера, ага. Вся такая нарядная, сарафан, правда, летний. Бретели тонкие, поэтому прочая красота (бретельки бюстгальтера и комбинации) тоже прекрасно видны.

И вот выходит эта дама в таком виде из подъезда, здоровается со всеми, кто сидит на лавочках, и идёт на пляж купаться. Да, в макияже. Да, без купальника, только сарафан с комбинацией скинет — и вуаля! А кто её видит, ночью-то? Это её слова. А и правда: до пляжа идти минут сорок степенным шагом глубокой пенсионерки. Пока дойдет — в августе, к примеру, уже стемнеет.

А в дождь она не ходила купаться — дорогу от дождя развозило так, что ноги разъезжались и у более подготовленных. Опасалась дама шмякнуться в глину в нарядном сарафане. Вот если был отвёз кто… Тогда бы да, купалась и в дождь.

Странная? Да. Замечательно странная.
Ну и как про них не писать?

Первые самостоятельные литературные пробы были, мягко говоря, неудачные. Провальные, если честно.

Несамостоятельные литературные пробы были ничего так — учителя литературы одобряли. Я говорю о сочинениях на свободную тему. Или «Как я провёл лето». В крайнем случае, удавались отвлечённые темы: «Что такое дружба?» или «Осень — очей очарованье».

Вот как раз одна такая учительница и заявила необдуманно, что у меня есть «литературная жилка». Только что это за жилка и в какую сторону идёт, Елена Алексеевна не сказала. А зря…

Писательский зуд открылся, а третий глаз — нет. И понесло меня в стихотворчество.

Оказалось, сочинять стихи очень трудно. Перво-наперво — о чём? Ну не писать же, в самом деле, о жареной картошке и уроке физкультуры? Что ещё меня тогда, в десять лет волновало? Допустим, дружба. (Я пробовала допустить и другие варианты: много денег, мама, кот, любовь. Но всё это вызвало весьма негативные эмоции. Не всегда, но они были сильнее добрых воспоминаний. Поэтому — нет.) Дружба была пока не опасна. Это потом будут и предательство, и разлуки. А в десять лет всё ровно.

Первая поэма (а как вы думали, жилка же, не хухры-мухры) была посвящена дружбе. И это был её единственный плюс. Смотрите сами, начало:

«Жил таракашка Ромашка,

И жил таракан Кирилл.

Народ обожал Ромашку,

Кирилла народ не любил»

И заметьте, тогда я ещё не читала «Двенадцать стульев» и сплагиатить творения Никифора Ляпис-Трубецкого не могла.

Итак, начало… Хм… Таким же было и продолжение. Какой Ромашка был хороший, а Кирилл плохой. И как они дружили и находили общий язык. И потом Кирилл раскаялся и тоже стал хорошими. Что интересно, Кирилл имя на «Ромашку» не поменял. Меня немного это коробило. Я полагала, что если имя скомпрометировано — надо менять и начинать жизнь с чистого листа. Но «Ромашка и Ромашка — для всех большой пример» — даже тогда звучало странно. Поэтому решила оставить как есть, и итоговый вариант заключительной фразы был таким: «И был Кирилл с Ромашкой для всех большой пример!»

Заключительная фраза даже не «Хм…», а, скорее, «Тьфу…». Эту мысль и донесла до меня Елена Алексеевна, учительница русского языка и литературы. Правда, это «тьфу» читалось на её лице, а мне она сказала: «Стихи не твоё… Начни с прозы. И что-нибудь покороче, «Зарисовки…» какие-нибудь. Ладно?»

Ладно. Зарисовки, так зарисовки.

Порисовала я так словами годик. Но душу бередили стихи.

Поэтому литература была забыта на несколько лет, и возвращение случилось как раз со стихов.

Но это отдельная песня. Много песен…