Глава четвертая. Горн, горн и горнило

Стефани легла в половине третьего ночи.

Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.

Каток не давал покоя.

Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.

С чугуном нельзя торопиться.

Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».

Она лежала и думала, как обмануть каток.

За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.

Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.

Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.

Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.

Потом — сон.

Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.

* * *

Ту-тууууум.

Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.

Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?

Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.

Ту-тууууууум.

Звук шёл снаружи.

Она посмотрела в окно.

Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».

Посреди двора стоял физрук.

С горном.

Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.

Ту-туууууум.

Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.

За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.

«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»

Это был не вопрос. Это было состояние.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.

Мама подарила шапку перед отъездом.

«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».

Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.

С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».

Дома — можно.

Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.

Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.

Ту-туууууум.

— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.

Взяла куртку. Надела сапоги.

Шапку снимать не стала.

Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.

Она вышла во двор.

* * *

Двор был полон народу.

Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.

Не все. Но некоторые.

Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.

Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.

Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.

Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.

Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.

— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…

— Шапка, — сказала Стефани.

— Она с ушками.

— Я знаю.

— С медвежьими ушками.

— Дара.

— Да?

— Сейчас пять утра.

— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.

Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.

— Функционально, — сказал он.

Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.

Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.

— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.

Двор ответил нестройным бормотанием.

— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!

Двор двинулся.

Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.

После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.

Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».

После четвёртого круга — упражнения.

После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.

Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.

* * *

Именно в этот момент появилась она.

Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.

Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.

Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.

Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.

Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.

Увидела Стефани.

Остановилась.

Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.

Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.

— Ой, какая милая малы…

Стефани не думала.

Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.

Хук правой.

Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.

Правый тоже оказался достаточно резким.

Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.

Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.

По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.

Мирна Олдт описала дугу.

Красивую дугу.

Широкую.

Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.

Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.

Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.

Реакции не хватило.

Холм поймал Мирну Олдт.

Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.

Двор застыл.

Тишина была громче горна.

Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.

Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.

«Это преподаватель,» — сказал мозг.

Пауза.

«Я ударила преподавателя.»

Ещё пауза.

«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.

Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»

Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.

— О, — сказала Стефани вслух.

Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.

Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.

Стефани шагнула вперёд.

— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…

Она остановилась.

Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».

— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.

Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.

— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.

— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.

Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.

Мирна Олдт посмотрела на Стефани.

У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».

— Ты… — начала она.

— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.

Пауза.

— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.

— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.

— Я не успела договорить.

— Я знаю.

Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.

— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.

Стефани смотрела на неё.

— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.

— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.

Холм всё это время молчал.

Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».

— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.

— Да, — сказала Стефани.

— Это второй инцидент за этот месяц.

— Да.

— Оба связаны с одним и тем же словом?

— Да.

Пауза.

— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.

Стефани открыла рот.

Закрыла.

«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»

— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.

Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.

«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»

Она посмотрела на свой правый кулак.

Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.

Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.

— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.

— Именно, — сказал Вэнн.

— Это плохо.

— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.

Холм кашлянул.

— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.

А неуправляемый инструмент — это опасность.

Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.

— Хорошо, — сказала она.

Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.

— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?

Стефани посмотрела на неё.

— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.

— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.

Холм последовал за ней, отряхивая плащ.

Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.

Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.

Дара взяла Стефани под руку.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Нет, — сказала Стефани честно.

— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.

— Я ударила преподавателя.

— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.

— И ректор лежал под травоведом.

— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.

Стефани посмотрела на неё.

Медвежьи ушки на шапке покачивались.

«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.

Томас подошёл с другой стороны.

— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.

— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.

— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.

Эрик закрыл записную книжку.

— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.

— Эрик, — сказала Дара.

— Что?

— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.

— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.

Стефани слушала их.

Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.

Неуправляемый инструмент.

Курсы самоконтроля.

Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.

— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.

* * *

Первое занятие было математикой.

Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.

Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.

Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.

Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.

— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?

Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».

Стефани подняла руку полностью.

Вейс посмотрел на неё.

— Пропорции? — спросил он.

— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.

Вейс посмотрел на неё ещё секунду.

— Кузнечное дело? — спросил он.

— Да.

— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.

Стефани кивнула.

Это было точно.

Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.

Занятие шло своим чередом.

Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.

Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.

— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.

Несколько голов повернулось к Стефани.

Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.

«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».

Потом — физика.

Это было лучшее занятие дня.

Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.

Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.

— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.

Мирр смотрел на неё.

— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?

— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.

— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.

* * *

Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.

Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.

Она листала записи за день.

Математика — язык для того, что она считала руками.

Физика — язык для того, что она делала телом.

Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.

Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.

«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»

Подчеркнула.

Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».

Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».

Потом закрыла блокнот.

Достала медальон.

Повертела в пальцах.

Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.

За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.

Стефани положила медальон на верстак.

Посмотрела на него.

Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.

«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».

Это была конкретная задача.

Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.

Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.

Горн тихо гудел.

Академия спала.

Стефани работала.