Сегодня в ТГ начался ежегодный фестиваль законченных книг. Я в нём традиционно участвую (вообще, я так подумал, пишу по одной книге в год, получается, неплохая продуктивность).
Сегодня закончил правки после вычитки. В связи с чем официально заявляю, что книга закончена! Скорее всего, по отзывам с фестиваля ещё чуть-чуть редактуру проведу и отправлю в печать.
Если есть желание почитать, пишите, кинусь ссылкой. Ну и приглашаю к участию в фестивале, там помимо меня дофига авторов, есть что почитать!
Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.
Каток не давал покоя.
Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.
С чугуном нельзя торопиться.
Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».
Она лежала и думала, как обмануть каток.
За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.
Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.
Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.
Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.
Потом — сон.
Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.
* * *
Ту-тууууум.
Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.
Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?
Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.
Ту-тууууууум.
Звук шёл снаружи.
Она посмотрела в окно.
Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».
Посреди двора стоял физрук.
С горном.
Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.
Ту-туууууум.
Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.
За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.
«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»
Это был не вопрос. Это было состояние.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.
Мама подарила шапку перед отъездом.
«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».
Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.
С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».
Дома — можно.
Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.
Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.
Ту-туууууум.
— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.
Взяла куртку. Надела сапоги.
Шапку снимать не стала.
Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.
Она вышла во двор.
* * *
Двор был полон народу.
Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.
Не все. Но некоторые.
Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.
Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.
Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.
Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.
Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.
— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…
— Шапка, — сказала Стефани.
— Она с ушками.
— Я знаю.
— С медвежьими ушками.
— Дара.
— Да?
— Сейчас пять утра.
— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.
Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.
— Функционально, — сказал он.
Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.
Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.
— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.
Двор ответил нестройным бормотанием.
— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!
Двор двинулся.
Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.
После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.
Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».
После четвёртого круга — упражнения.
После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.
Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.
* * *
Именно в этот момент появилась она.
Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.
Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.
Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.
Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.
Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.
Увидела Стефани.
Остановилась.
Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.
Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.
— Ой, какая милая малы…
Стефани не думала.
Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.
Хук правой.
Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.
Правый тоже оказался достаточно резким.
Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.
Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.
По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.
Мирна Олдт описала дугу.
Красивую дугу.
Широкую.
Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.
Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.
Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.
Реакции не хватило.
Холм поймал Мирну Олдт.
Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.
Двор застыл.
Тишина была громче горна.
Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.
Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.
«Это преподаватель,» — сказал мозг.
Пауза.
«Я ударила преподавателя.»
Ещё пауза.
«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.
Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»
Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.
— О, — сказала Стефани вслух.
Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.
Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.
Стефани шагнула вперёд.
— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…
Она остановилась.
Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».
— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.
Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.
— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.
— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.
Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.
Мирна Олдт посмотрела на Стефани.
У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».
— Ты… — начала она.
— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.
Пауза.
— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.
— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.
— Я не успела договорить.
— Я знаю.
Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.
— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.
Стефани смотрела на неё.
— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.
— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.
Холм всё это время молчал.
Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.
— Да, — сказала Стефани.
— Это второй инцидент за этот месяц.
— Да.
— Оба связаны с одним и тем же словом?
— Да.
Пауза.
— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.
Стефани открыла рот.
Закрыла.
«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»
— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.
Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.
«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»
Она посмотрела на свой правый кулак.
Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.
Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.
— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.
— Именно, — сказал Вэнн.
— Это плохо.
— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.
Холм кашлянул.
— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.
А неуправляемый инструмент — это опасность.
Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.
— Хорошо, — сказала она.
Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.
— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?
Стефани посмотрела на неё.
— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.
— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.
Холм последовал за ней, отряхивая плащ.
Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.
Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.
Дара взяла Стефани под руку.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Стефани честно.
— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.
— Я ударила преподавателя.
— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.
— И ректор лежал под травоведом.
— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.
Стефани посмотрела на неё.
Медвежьи ушки на шапке покачивались.
«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.
Томас подошёл с другой стороны.
— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.
— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.
— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.
Эрик закрыл записную книжку.
— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.
— Эрик, — сказала Дара.
— Что?
— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.
— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.
Стефани слушала их.
Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.
Неуправляемый инструмент.
Курсы самоконтроля.
Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.
— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.
* * *
Первое занятие было математикой.
Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.
Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.
Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.
Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.
— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?
Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».
Стефани подняла руку полностью.
Вейс посмотрел на неё.
— Пропорции? — спросил он.
— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.
Вейс посмотрел на неё ещё секунду.
— Кузнечное дело? — спросил он.
— Да.
— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.
Стефани кивнула.
Это было точно.
Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.
Занятие шло своим чередом.
Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.
Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.
— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.
Несколько голов повернулось к Стефани.
Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.
«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».
Потом — физика.
Это было лучшее занятие дня.
Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.
Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.
— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.
Мирр смотрел на неё.
— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?
— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.
— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.
* * *
Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.
Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.
Она листала записи за день.
Математика — язык для того, что она считала руками.
Физика — язык для того, что она делала телом.
Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.
Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.
«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»
Подчеркнула.
Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».
Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».
Потом закрыла блокнот.
Достала медальон.
Повертела в пальцах.
Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.
За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.
Стефани положила медальон на верстак.
Посмотрела на него.
Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.
«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».
Это была конкретная задача.
Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.
Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.
Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров и Отец Года (последний титул он присвоил себе сам), нервно расхаживал по тронному залу. Перед ним в воздухе висело увеличенное окно наблюдения, через которое он видел массивные ворота Люминарской Академии Высшей Магии — самого престижного учебного заведения в этой части мультивселенной. И его дочь, с маленьким чемоданчиком в руках, стояла перед этими воротами, выглядя одновременно взволнованной и восхищённой.— Она слишком маленькая для этого, — пробормотал Ка'азерот, сжимая подлокотники трона так, что они затрещали.— Ей четырнадцать, босс, — раздался ленивый голос. Рыжий Мармелад материализовался прямо на троне рядом с ним, одновременно оставаясь в академии рядом с Зельдой. Прелести существования во всех измерениях одновременно. — Это нормальный возраст для поступления.— Она РЕБЁНОК!— Который на прошлой неделе случайно превратил половину леса в кристаллические структуры, когда пыталась «просто немножко ускорить рост цветов», — Мармелад зевнул. — Вы сами хотели, чтобы она научилась контролю и поэтому отправили письмо с подписью ее бабушки в академию.— Знаю, — Ка'азерот провёл когтями по лицу. — Знаю. Но что, если другие дети будут её обижать? Что, если преподаватели слишком строгие? Что, если...— Босс, — кот посмотрел на него одним жёлтым глазом, — вы Бог Хаоса. Возьмите себя в руки. У вас имидж.— К бездне имидж! Это моя дочь! В этот момент Зельда шагнула через ворота, и Ка'азерот мгновенно придвинулся к окну наблюдения ближе. Академия изнутри была ещё более впечатляющей. Высокие башни из белого мрамора, летающие платформы, магические фонтаны. Студенты в разноцветных мантиях сновали туда-сюда, смеялись, обсуждали что-то. В воздухе буквально висела аура организованной магии. Зельда крутила головой во все стороны, её глаза горели восторгом.— Мармелад, посмотри! — прошептала она коту, который семенил рядом. — Это так красиво!— Весьма впечатляюще, — согласился кот, мысленно добавив для Ка'азерота: «Она в восторге, босс. Успокойтесь.»— Я спокоен, — соврал Лорд Хаоса, продолжая грызть когти. Зельду встретила высокая женщина в белоснежной мантии с золотыми звёздами — профессор Люминария, глава первого курса.— Зельда? — её голос был тёплым. — Добро пожаловать в Академию. Я помогу тебе с размещением.— Спасибо! — Зельда улыбнулась так широко, что Ка'азерот почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. — Я так рада быть здесь! Когда комиссия приехала ко мне в лес, я так удивилась. Это последний подарок моей бабушки! Профессор погладила ее по голове, тепло улыбнувшись, и повела её через внутренний двор, объясняя устройство академии. Студенты расходились, давая им дорогу, некоторые с любопытством разглядывали новенькую.— Видишь башню слева? — профессор указала на строение из голубого камня. — Это факультет Света и Защиты. Исходя из твоих результатов тестирования, ты будешь учиться именно там.— Свет и Защита, — повторила Зельда мечтательно. — Я смогу помогать людям?— Конечно, дорогая. Это наша главная цель. В тронном зале Ка'азерот застонал.— Свет и Защита. Моя дочь, дочь Лорда ХАОСА, будет изучать Свет и Защиту.— Ирония действительно восхитительна, — промурлыкал Мармелад. — Кстати, босс, а вы в курсе, что на факультете Света самая сложная программа контроля магических потоков? Именно то, что ей нужно.— ...я специально выбирал эту академию, — буркнул Ка'азерот.— Конечно выбирали. Зельду провели в общежитие — просторную комнату с большим окном, откуда открывался вид на горы. Было два спальных места, письменный стол, полки для книг.— Твоя соседка по комнате приедет завтра, — объяснила профессор. — А сейчас располагайся. Через час начнётся приветственный ужин, и ты познакомишься с остальными первокурсниками. Когда профессор ушла, Зельда плюхнулась на кровать и расхохоталась от счастья.— Мармелад, у меня будет соседка! Настоящая соседка! И друзья! И учёба!— Чудесно, — кот запрыгнул к ней на колени. — Только постарайся не перестроить реальность случайно, хорошо?— Эй! Я уже три недели ничего не перестраивала!— Ты позавчера случайно превратила воду в колодце в жидкий свет.— Ну... это было красиво! В тронном зале Мармелад фыркнул, и Ка'азерот нервно заходил кругами.— Она собирается что-то натворить. Я знаю. Я чувствую.— Босс, она просто распаковывает вещи. Смотрите. Зельда аккуратно раскладывала свои немногочисленные вещи: несколько книг, подаренных бабушкой, запасную мантию (чёрную, единственную, которая у неё была), рисунок старой избушки, и... Ка'азерот выпрямился. ...и небольшую резную фигурку. Деревянного дракона с развёрнутыми крыльями. Он помнил эту игрушку. Он сам вырезал её четырнадцать лет назад, когда Зельда была младенцем. Единственное, что он оставил ей перед тем, как ему пришлось уйти из её мира. Зельда осторожно поставила фигурку на прикроватную тумбочку, погладила её пальцем.— Интересно, кто её мне оставил, — прошептала она, и в её голосе не было грусти, только любопытство. — Мармелад, как думаешь, он думает обо мне иногда?— Постоянно, — мяукнул кот, и Ка'азерот был благодарен, что Зельда не могла видеть его лица в этот момент. — Я уверен всеми девятью жизнями, что постоянно.— Надеюсь, они с бабушкой гордились бы мной. Что я поступила в академию. Ка'азерот сел на трон и закрыл глаза.— Горжусь, малышка, — прошептал он в пустоту. — Невероятно горжусь. ***Приветственный ужин проходил в огромном зале с парящими свечами и длинными столами. Первокурсники сидели вместе, знакомились, делились впечатлениями. Зельда оказалась за столом между мальчиком с рыжими волосами и девочкой в очках.— Я Торин, — представился мальчик. — Факультет Стихий. А ты?— Зельда. Свет и Защита.— Ух ты! — девочка в очках просияла. — Я тоже! Меня зовут Элара. Это самый сложный факультет, знаешь? Говорят, только один из десяти проходит первый год.— Правда? — Зельда нахмурилась. — А что делает его таким сложным?— Контроль, — Торин свистнул. — Для светлой магии нужен абсолютный контроль над потоками энергии. Малейшая ошибка, и заклинание либо не сработает, либо...— ...либо взорвётся тебе в лицо, — закончила Элара. — Мой старший брат учился здесь. Он говорит, профессор Солариус — самый строгий преподаватель во всей академии. В тронном зале Ка'азерот насторожился.— Солариус? Мармелад, ты делал проверку всех преподавателей?— Конечно, босс. Солариус — маг света седьмого круга, специалист по защитной магии, бывший паладин. Репутация безупречная. Строгий, но справедливый.— Бывший паладин, — Ка'азерот сощурился. — Значит, он умеет распознавать природу магии.— Боитесь, он раскусит, кто она?— Я боюсь многого в последнее время, — признался Лорд Хаоса. За столом разговор продолжался.— А ты откуда? — спросил Торин.— Из леса, — Зельда улыбнулась. — Я жила там с... ну, одна. Меня учил кот. Торин рассмеялся.— Кот? Серьёзно?— Он особенный кот, — Зельда погладила Мармелада, который устроился у её ног. — Он знает всё.— Почти всё, — поправил кот, и Элара подпрыгнула.— ОН ГОВОРИТ?!— Ну да, — Зельда удивилась. — А что, ваши коты не говорят?— Э... нет?— Странно. Я думала в академии должно быть много фамильяров. Ка'азерот фыркнул. Мармелад в тронном зале ухмыльнулся своей кошачьей ухмылкой.— Она адаптируется нормально, босс. Видите? Уже заводит друзей.— Вижу. Просто... следи за ней.— Всегда слежу. После ужина студентов развели по факультетам для краткого ознакомительного собрания. Первокурсники Света и Защиты собрались в круглой комнате с высоким куполом, где стены светились мягким золотистым сиянием. Перед ними стоял мужчина в белоснежной мантии. Высокий, с седыми волосами и пронзительными серыми глазами. Профессор Солариус.— Добро пожаловать, — его голос был спокойным, но властным. — Вы выбрали самый требовательный путь в этой академии. Магия света — это не просто сила. Это ответственность. Это дисциплина. Это контроль. Он обвёл взглядом собравшихся студентов.— Некоторые из вас не доучатся до конца года. Это нормально. Не все рождены для этого пути. Но те, кто останется, станут величайшими защитниками мира. Его взгляд скользнул по лицам и остановился на Зельде. Ка'азерот замер. Профессор чуть наклонил голову, изучая девочку. Его глаза на мгновение вспыхнули золотым — признак активного магического зрения.— Интересно, — пробормотал он так тихо, что услышала только Зельда. — Очень интересно. Зельда заморгала, не понимая, что произошло. В тронном зале воздух наполнился электричеством.— Он что-то почувствовал, — Ка'азерот встал с трона. — Он увидел её ауру.— Спокойно, босс, — Мармелад зевнул. — Он увидел мощь, но не источник. Для него она просто невероятно одарённая студентка. Пока что.— Пока что, — повторил Лорд Хаоса, и в его голосе звучало напряжение. Солариус продолжил речь, но его взгляд время от времени возвращался к Зельде. После собрания студенты разошлись по комнатам. Зельда упала на кровать, выдохнув.— Первый день закончен, — она улыбнулась потолку. — Мармелад, это было потрясающе. Новые люди, новые знания, всё такое яркое и интересное!— И всего-то один преподаватель посмотрел на тебя как на загадку, которую нужно разгадать, — пробурчал кот.— А? Профессор Солариус? Он просто строгий, наверное.— Наверное, — согласился Мармелад и свернулся калачиком у её ног. Зельда закрыла глаза, всё ещё улыбаясь. В тронном зале Ка'азерот продолжал наблюдать, даже когда дочь уснула.— Первый день прошёл хорошо, — произнёс Мармелад, глядя на него из тронного зала. — Она счастлива. Это не то, чего вы хотели?— Хотел, — Лорд Хаоса тяжело вздохнул. — Но я не учёл, как сложно будет видеть её там, далеко, среди чужих людей, которые не знают, кто она. Не могу даже защитить напрямую.— Можете. Просто не так, как привыкли, — кот встал и потянулся. — Но знаете что? Она сильная. Сильнее, чем вы думаете. Она справится.— Надеюсь, ты прав.— Я всегда прав, босс. Я кот. Ка'азерот усмехнулся, но не отвёл взгляда от спящей дочери. Впереди было ещё много дней. Много испытаний. Много моментов, когда он будет сидеть здесь, в своём тронном зале, и наблюдать, не имея права вмешаться. Но сегодня она была счастлива. И пока что, этого было достаточно. ***— Босс, — сонный голос Мармелада нарушил тишину, — завтра первое занятие по контролю магических потоков. Вы будете смотреть?— Ты серьёзно спрашиваешь?— Справедливо. Тогда спокойной ночи. И перестаньте так нервничать, у вас от этого рога дымятся.— Это не от нервов. Это так задумано.— Конечно, босс. Конечно.
Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров, Тот-Чьё-Имя-Приносит-Безумие и т.д. и т.п., сидел на своём троне из застывшего времени и нервно барабанил когтями по подлокотнику.
Перед ним в воздухе висело окно наблюдения, сквозь которое он видел кривую избушку в диком лесу. Его избушку. Точнее, избушку его дочери.
Зельде сегодня исполнилось четырнадцать лет.
Ка'азерот прекрасно помнил эту дату. Он помнил каждый её день рождения за последние четырнадцать лет. Помнил, как не мог присутствовать ни на одном из них. Помнил, как оставил её под присмотром старой ведьмы — родной бабушки — потому что Бог Хаоса и Разрушений не мог просто так взять и воспитывать ребёнка, находясь в мире смертных. Это было против всех законов. Против его природы. Против...
Он вздохнул, извергнув небольшое облако фиолетового пламени.
Законы, природа — всё это оказалось не таким уж важным, когда он впервые увидел крошечное существо с его глазами и способностью плакать так громко, что треснул купол тронного зала.
— Босс, вы опять подглядываете, — раздался ленивый голос.
На краю трона материализовался рыжий кот, который когда-то был одним из величайших магов Хаоса, а теперь предпочитал форму наглого домашнего животного.
— Мармелад, — Ка'азерот даже не повернул головы, — я не подглядываю. Я осуществляю наблюдение.
— Конечно-конечно, — кот зевнул. — Просто к вашему сведению, она собирается что-то призвать. Я пытался отговорить, но вы же знаете, какая она упрямая.
— В кого интересно, — пробормотал Лорд Хаоса.
— Мне кажется, в вас, босс.
В этот момент в избушке вспыхнул пентакль, и Ка'азерот выпрямился на троне. Он узнал эти символы. Он узнал это заклинание, потому что сам его написал тысячелетия назад.
— О нет, — прошептал он. — Только не это.
— О да, — Мармелад довольно помахивал хвостом. — «Врата в Первозданный Хаос». Я же говорил, что она способная ученица.
— Она призывает моих ГЕНЕРАЛОВ! На свой день рождения!
— Технически, она не знает, что призывает именно генералов. Она думает, что просто зовёт могущественных существ, чтобы...
Голос Зельды, усиленный заклинанием, прогремел по тронному залу:
— Повелители Хаоса! Порождения тьмы и разрушения! Слуги безумия и... эээ... того самого! Я призываю вас явиться по сему зову!
Ка'азерот зажмурился. Потом открыл глаза и увидел, как три его старших генерала — Кх'аргут, Шепчущая Бездна и И'ктар — материализовались в избушке его дочери в полном боевом обличье.
— СМЕРТНАЯ! — рявкнул Кх'аргут, сотрясая стены избушки. — ЧТО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ РАЗРУШИТЬ?!
Ка'азерот уже начал творить портал, готовясь вмешаться, когда Зельда улыбнулась самой широкой улыбкой и достала поднос с пирожными.
— Хотите чаю?
Повисла мёртвая тишина.
Кх'аргут медленно повернул свою многоглазую голову к Бездне. Бездна посмотрела на И'ктара. Арахнид уставился на девочку всеми восемью глазами.
— Ты... — Кх'аргут попытался снова, его голос дрожал от возмущения, — ты призвала Порождений Первозданного Хаоса, генералов самого Лорда Разрушения, чтобы...
— Отпраздновать мой день рождения! — радостно закончила Зельда. — Мне сегодня четырнадцать! У меня есть эклеры, профитроли, морковный торт и печенье! А ещё лимонад!
Кх'аргут открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.
— Мы. Не. Пьём. ЧАЙ! — прорычал он наконец.
— Мы сеем хаос! — прошелестела Бездна.
— Мы несём разрушение! — прошипел И'ктар.
— МЫ НЕ...
И тут все трое одновременно замерли, уставившись в пространство позади девочки.
Там, в воздухе, проступала тень их Владыки. Огромная, многомерная фигура Ка'азерота, видимая только для его прямых подчинённых. Его лицо было искажено гримасой, которую сложно было описать, но послание было кристально ясным.
Он медленно, очень медленно поднял кулак. Огромный, покрытый чешуёй кулак размером с небольшой дом. И так же медленно показал его генералам, беззвучно шевеля губами: «СА-ДИ-ТЕСЬ. И. ЕШЬ-ТЕ.»
Зельда повернулась, ничего не увидела и снова посмотрела на застывших монстров.
— Что-то не так? — спросила она обеспокоенно.
— НЕТ! — хором выдохнули три генерала.
— Всё... прекрасно, — Кх'аргут медленно сложил свои костяные конечности и опустился на пол рядом со столиком.
— Чудесно, — прошелестела Бездна, оседая туманом на другую сторону.
— Правда? Я так рада! Садитесь поудобнее, сейчас я всё разолью!
Она повернулась к столу, и генералы немедленно посмотрели на призрачную фигуру их Лорда.
«ЗАЧЕМ?!» — беззвучно прорычал Кх'аргут.
Ка'азерот приложил палец к губам, потом указал на девочку и показал жест, который на языке Хаоса означал примерно: «Потому что я так сказал, и если вы испортите ей праздник, я превращу вас в декоративных рыбок.»
— Вот, держите! — Зельда протянула Кх'аргуту чашку размером с напёрсток по сравнению с его лапами. — Осторожно, горячий!
Генерал Хаоса, переживший тысячу битв и уничтоживший сотни миров, осторожно взял чашку двумя когтями и сделал микроскопический глоток.
— Вкусно, — выдавил он.
За спиной Зельды Лорд Хаоса показал большой палец вверх.
Следующие двадцать минут были, пожалуй, самыми странными в долгой жизни генералов.
Зельда щебетала о своей жизни в лесу, о том, как Мармелад учит её магии, о том, как она научилась делать этот торт по рецепту бабушки. Она рассказывала весёлые истории про лесных духов и жаловалась, что гномы постоянно воруют её травы из сада.
А генералы сидели, пили чай из крошечных чашек и пытались выглядеть заинтересованными, постоянно бросая взгляды на нависающую за спиной девочки тень их господина.
Ка'азерот жестикулировал как безумный.
«УЛЫБНИСЬ!» — показывал он Бездне, которая не имела рта.
«СЪЕШЬ ЕЩЁ ОДНО ПИРОЖНОЕ!» — приказывал он Кх'аргуту, у которого до этого момента не было пищеварительной системы.
«СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ПРИЯТНОЕ!» — махал он И'ктару, который понятия не имел, что говорить четырнадцатилетней девочке.
— ...и вот тогда я поняла, что левитация — это не так просто, как кажется, — Зельда рассмеялась. — Мармелад три дня снимал меня с люстры!
— Это... забавно, — попытался И'ктар.
— А у тебя есть какие-нибудь смешные истории? — спросила Зельда, с любопытством разглядывая арахнида.
И'ктар запаниковал. Его смешные истории обычно включали пожирание врагов и плетение коконов из их внутренностей.
За спиной девочки Лорд Хаоса отчаянно показывал что-то про пауков.
— Я... однажды сплёл паутину, — начал И'ктар медленно, — и... в неё влетела птица. Это было... неожиданно?
Зельда захихикала.
— Бедная птичка! А ты её выпустил?
— Да, — соврал И'ктар, не моргнув и глазом. — Конечно выпустил.
Ка'азерот в своём тронном зале довольно кивнул.
— Вы знаете, — неожиданно сказала Шепчущая Бездна, и её голос прозвучал мягче обычного, — торт действительно очень хороший.
Зельда просияла.
— Правда? Я так старалась! Бабушка научила меня печь, перед тем как... — она замолчала на мгновение, и её улыбка стала чуть грустнее. — Ну, в общем, я рада, что вам нравится.
Что-то изменилось в этот момент. Генералы переглянулись, и их взгляды стали мягче. Перед ними была не просто призывательница. Перед ними было одинокое дитя, которое жило в лесу с котом и пыталось сделать свой день рождения хоть немного праздничным.
Дитя, у которого была аура их Владыки, хотя она, очевидно, понятия об этом не имела.
— Знаешь что, девочка, — Кх'аргут положил свою огромную костяную лапу рядом с ней (но не на неё, он боялся раздавить), — расскажи нам ещё что-нибудь. Как ты научилась магии призыва?
И Зельда рассказала. О том, как находила книги в бабушкиной библиотеке, как Мармелад терпеливо объяснял ей основы, как она практиковалась на маленьких духах, прежде чем решилась на что-то большее.
А генералы слушали. Сначала из страха перед своим Лордом, но постепенно — из искреннего интереса. Её энтузиазм был заразителен. Её радость — чистой. И было что-то трогательное в том, как она гордилась своими маленькими достижениями.
— ...а потом я подумала, — говорила Зельда, угощая И'ктара уже третьим кусочком торта, — что если я смогу призвать могущественных существ, может быть, они станут моими друзьями? Я знаю, это звучит глупо...
— Нет, — неожиданно сказал Кх'аргут, и в его голосе не было обычной угрозы. — Это не глупо.
Зельда посмотрела на него удивлённо.
— Правда?
— Правда, — подтвердила Шепчущая Бездна. — Дружба... это важно. Даже для таких, как мы.
— Особенно для таких, как мы, — добавил И'ктар.
За их спинами тень Ка'азерота застыла. Он больше не жестикулировал, не угрожал. Он просто наблюдал, и если бы кто-то мог разглядеть выражение его лица, то увидел бы там что-то, чего Бог Хаоса не испытывал уже очень давно.
Благодарность.
Остаток вечера прошёл в странной, но тёплой атмосфере. Кх'аргут рассказал (тщательно отредактированную) историю о древнем сражении. Шепчущая Бездна поведала легенду о забытой цивилизации. И'ктар даже показал Зельде, как плести светящиеся паутинные узоры.
Мармелад, который всё это время дремал на подоконнике, иногда открывал один глаз и с усмешкой смотрел в пустоту, где незримо наблюдал его настоящий хозяин.
Когда солнце начало садиться, и пришло время прощаться, Зельда обняла каждого из генералов (насколько это было возможно — Кх'аргута она обняла за ногу, Бездну — за сгусток тумана, а И'ктару просто погладила головогрудь).
— Спасибо, — сказала она тихо. — Это был лучший день рождения в моей жизни.
Генералы стояли в круге призыва, готовые вернуться в свой мир. Они посмотрели на тень Владыки, ожидая финальных указаний.
Но Ка'азерот лишь кивнул. И в его кивке было всё: благодарность, облегчение, и что-то похожее на гордость.
— Зельда, — Кх'аргут заговорил, прежде чем раствориться, — если тебе когда-нибудь понадобится помощь... просто позови.
— Мы придём, — прошелестела Бездна.
— Всегда, — добавил И'ктар.
Они исчезли в вихре тьмы, оставив только слабый запах серы и корицы.
Только что дописал последнюю главу своего нового произведения
Это научно-фантастический постапок выживач с элементами фэнтези.
Является одновременно и самостоятельный произведением и частью цикла, в который входят уже вышедшие «Возвращение домой» и «Остановка на магистрали запрещена».
Если тут вдруг есть пара-тройка желающих стать бета-ридерами (это как тестеры, только читатели), то я был бы рад.
Я, как, возможно, и некоторые другие Лиспубликанцы очень тепло отношусь к циклу "Ведьмака". Творчество Анджея Сапковского подарило мне необычный мир, увлекательные приключения и интересных персонажей. Более всего мне по вкусу пришёлся сборник "Последнее желание" - именно в силу того, что это не классическое приключенческое фэнтези, а набор историй, отображающий уникальную вселенную с духом славянского фольклора. Последующие книги отчасти потеряли колорит, однако дали нас сквозную историю, и о них у меня также тёплые воспоминания. После окончания цикла Сапковский проявил несвойственную авторам сдержанность и не стал заваливать нас низкосортным чтивом по мотивам, а игра от CD Projekt RED довольно аккуратно вернулась во вселенную Ведьмака, бережно сохранив её дух и стилистику. Однако, нежданно наступивший коммерческий успех серии очевидно взбудоражил автора и тот решил написать ещё пару книжек о Геральте. И вот, у меня наконец-то дошли руки до "Сезона гроз", впечатлениями от которого я хочу поделиться с вами.
Сразу скажу, книгу я слушал, а не читал - в последнее время для чтения вообще нет времени, а аудио всегда можно включить по дороге домой. Надо сказать, в этом решении есть и другое преимущество: книга озвучена Всеволодом Кузнецовым, голосом Ведьмака из игровой серии и очень хорошим актёром. По части технического исполнения могу отметить и довольно качественный перевод: я не заметил каких-либо огрехов, все названия и термины привычны и не искажены.
Но вот сам авторский сюжет... Что же, это самая болезненная тема для фанатов. Сапковский очевидно собирался уйти на покой и с 2006-ого года до выхода Сезона гроз вообще не издавал никаких романов, но на пенсии ему, видимо, стало совсем скучно, да и чеканной монеты захотелось, а поэтому автор всё же решил вернуться к своей самой успешной серии. Но как это сделать? Книжный цикл очевидно закончен, возвращать Ведьмака в новых историях - значит либо противопоставлять себя сюжету CD Projekt RED, либо действовать уже в их расширенной вселенной. Остаётся одно: вклинивать новые истории между старыми. В итоге, мы наблюдаем Ведьмака ещё до истории с Цири, но уже взрослого и прожжённого жизнью. При этом персонаж, считай, особо и не раскрывается. А зачем? Все же знают, что это Геральт. Однако, какой Геральт? Автор очень поверхностно накидывает его положение на этом жизненном этапе, больше сосредотачивая внимание на принципиальности и крутости. По сути, будучи в контрах с игровой серией, автор сам того не ведая привёл своего персонажа к тому же состоянию, что и Геральт из условного третьего Witcher.
Сама история, как верно замечают многие - также стала типичными фентези приключениями с постоянным мотанием из одной точки в другую, будто Геральту "вешают" квесты на экране. Само по себе, это не так уж и плохо, ведь весь цикл, начиная с "Крови эльфов", и есть те самые приключения. Однако, именно в "Сезоне гроз" они поданы... даже не знаю как это правильно описать, дёрганно что ли. Сюжет распадается на отдельные элементы, слабо связанные друг с другом. Создаётся ощущение, что автор сначала хотел написать рассказ или даже несколько, но затем начал связывать их в один. Какие-то персонажи более-менее вписаны в сюжет, какие-то выскакивают как чёрт из табакерки, главный злодей не столько злодей в рамках самой истории, сколько просто гнусный тип за кадром, который в сюжете появляется лишь в паре эпизодов. Любовная линия и вовсе на мой взгляд вписана исключительно для того, чтобы набить объём романа. В итоге первая часть книги сильно затянута, а вторая, наоборот, пестрит событиями и метаниями.
И нет, я не хочу сказать, что книга ужасна и тяжело воспринимается. Как я уже сказал, это типичное "приключалово" и именно в таком виде "Сезон гроз" вполне читабелен. За новой историей Геральта интересно следить, здесь, само собой, появляются старые знакомые (уж Лютика автор точно не мог не включить в повествование), есть недурственные боевые сцены. Однако, сколько реально в романе осталось самого Геральта? Не условную фан-сервисную фигуру, а настоящего. Банально именно ведьмачьего промысла в романе почти нет: перед нами не охотник за монстрами времён сопряжения сфер, а перебафанный приключенец. У него даже достойных противников толком нет. Поставь на место Геральта в этой книге какого-нибудь Кохана Варпара, суть не изменится.
В этом, пожалуй, и кроется главная проблема: не взять именно проверенного персонажа автор не мог - любая попытка написать что-то новое была слишком рискованной, ведь все ждали именно любимого ведьмака, а не какого-то новичка ноунейма. Но что с этим Ведьмаком делать Сапковский уже особо и не понимает, ведь даже банальное возвращение к истокам - формату небольших фольклорных историей тоже уже видится сомнительным вариантом для поп-публики. Да и способен ли сам Сапковский на это? В итоге, весело-задорно, но смысла не много.
Я в любом случае не разделяю радикального мнения некоторых фанатов о том, что книга ужасна. Нет, она, повторюсь, хорошо читается (в моём случае слушается), история цепляет, пускай и вряд ли её захочется перечитать через несколько лет. Однако, книжное развитие серии очевидно подошло к своему логическому окончанию ещё два десятка лет назад, а любое продолжение упирается в игру. Встроиться в такую схему - было изначально сложной задачей, выполнение которой было начато сугубо по экономическим соображением. Итог закономерен: книга сама по себе хорошая, но не про "того самого Ведьмака".
Это позже кароч. Сейчас свалю, столько считать сидеть уже не успею.
У нас оказывается не один смерч прошелся тогда, а много, просто населенных пунктов не задел, никто и не видел