Тут пару дней назад снег выпал и даже часок пролежал. На пленэр решено было всё же пойти, одевшись потеплее.
Будь я поумнее, выбрала бы место с ветром поменьше. А я выбрала красивое ) С лютым ветром, а потом полетели белые мухи.
Снег меня спас, потому что побежав прятать рисунок, поняла что у меня зуб на зуб не попадает. Как-то увлекаешься и забываешь что холодно. Вот что успела до снега:
Вот такими волшебными пятнами высохли места, куда упали снежинки:
Решила максимально сохранить это волшебство, поэтому доработала очень точечно, совсем чуть-чуть. Ровно вот столечко:
Он вообще делал всё неохотно — рос неохотно (последние три столетия население колебалось между тысячей двумястами и тысячей двумястами пятью жителями, если не считать кошек), торговал неохотно (рынок работал по вторникам, но только если не было дождя, а дождь в Айнбруке злорадно шёл каждый вторник с завидным постоянством) и просыпался, соответственно, тоже без особого энтузиазма.
Однако сегодня городок должен был сделать исключение.
Потому что сегодня уезжала Стефани Фламберг-Лютенберг.
Это само по себе было событием — примерно такого же масштаба, как если бы местная ратуша вдруг решила сдвинуться на три метра к северу. Технически возможно. Практически — зачем? Но если уж это происходит, смотреть надо.
Кузница на улице Молота (название настолько очевидное, что даже не пытающееся быть остроумным) пыхтела с раннего утра. Горн гудел, как недовольный дракон с несварением желудка. Молот бил в ритме, который местные жители за семь лет выучили наизусть — три удара быстро, пауза, два удара с оттяжкой, снова пауза, удар финальный, от плеча, с вложением всего веса.
Тум-тум-тум... Тум-тум... ТУММ.
Кузнец Оберт Грюнвальд высунулся из окна своей мастерской и посмотрел на соседнюю кузницу с выражением профессионального уважения, слегка отравленного завистью.
— Опять она, — сообщил он своей кружке с утренним пивом. Кружка согласилась молча.
Малышка работала уже третий час подряд.
«Малышка» — это слово применительно к Стефани Фламберг-Лютенберг требовало определённой смелости. Не потому что она была страшна или опасна. Нет, она была опасна, но это другое. Просто слово «малышка» вызывало у неё реакцию, схожую с той, что вызывает красная тряпка у быка, которого тряпки сами по себе не раздражают, но вот именно эта тряпка, именно сейчас, именно перед этим быком — это уже личное.
Ей было восемнадцать лет.
Рост — сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Она измеряла. И сегодня тоже. Дважды. Три раза. Хорошо, семь раз, но это уже между нами.
Сто шестьдесят сантиметров тёмно-каштановых волос, собранных в тугой узел (сегодня — в косу, потому что узел она уже потеряла в горниле на прошлой неделе), серых глаз с крапинками золота, которые в свете горна казались янтарными, и рук. Рук, которые не вязались совершенно ни с остальным обликом, ни с общей концепцией «восемнадцатилетняя девушка из приличной семьи».
Кузнечные руки.
Не грубые, нет — Стефани следила за руками тщательно, почти нежно, как следят за любимым инструментом. Но сильные. Сухожилия под кожей читались, как текст в хорошей книге — чётко, без лишних слов. Мозоли легли правильно: на подушечках пальцев, на внешней стороне ладони, там, где молот встречается с рукой при правильном хвате.
Она опустила молот.
Металл на наковальне слегка светился — не магически, нет. Просто жар. Просто правильно разогретая сталь, которая ещё помнит огонь и не решила окончательно, кем хочет стать.
Стефани взяла щипцами заготовку, повернула, осмотрела с методичностью хирурга и хмыкнула.
— Ещё два удара, — сказала она сама себе. — Левый край чуть выше.
— Стефа-а-ания!
Голос матери долетел из дома, перемахнул через двор с той же лёгкостью, с какой Леонора Лютенберг делала вообще всё — изящно, плавно, с лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли в пространстве как подпись.
— Стефания, завтрак! Ты уезжаешь сегодня, а не через неделю!
— Знаю! — крикнула Стефания в ответ, не отрываясь от работы. — Два удара!
— Ты уже три часа делаешь «два удара»!
Это было несправедливо. Три часа назад удары были другими. Но объяснять это маме, которая считала, что металл — это просто усложнённый вариант воды (потечёт в нужную форму, если правильно попросить), было занятием примерно столь же продуктивным, как объяснять горну, что он слишком горячий.
Стефани сделала два удара.
Осмотрела результат.
Сделала ещё один. (Это был секрет. Технически она сказала «два», но этот третий удар был необходим, и она с ним заранее договорилась мысленно.)
Положила молот. точнее малый молот, для этой работы другой не подошел бы. Сняла кожаный фартук. Вытерла руки тряпкой, которая некогда была полотенцем, но оно давно переквалифицировалось.
На наковальне лежал небольшой медальон — грубоватый, почти не украшенный. Петля для цепочки, округлый щиток, на котором была выбита буква «С» в стиле, который Стефани разработала сама и называла про себя «угловатый, но не злой».
Она возьмёт его с собой.
Не потому что сентиментальна.
(Потому что сентиментальна.)
* * *
Дом Фламберг-Лютенбергов был таким домом, который архитекторы называют «эклектичным», соседи называют «странным», а жильцы называют «наш». Левая половина тяготела к тяжёлым балкам, каменным подоконникам и общей концепции «огонь — это уютно». Правая половина была светлее, прохладнее, с большими окнами и вечно влажными стенами, которые Леонора объясняла «хорошей циркуляцией воздуха», хотя все в городе знали, что это просто аура мага воды, которая оседает на камне.
Посередине, в гостинной, стоял стол.
За столом сидел Леон Фламберг.
Леон Фламберг был тем типом мужчины, которого природа создавала с мыслью «маг огня» и не отступила ни на шаг. Широкие плечи, рыжая борода с проседью, руки в ожогах (не потому что неловкий, а потому что огонь — это разговор, и иногда разговор становится слишком живым). Глаза — янтарные, почти оранжевые в ярком свете. Отцовские глаза. Именно их унаследовала Стефани, смешав с серостью материнских, и получила тот странный крапчатый оттенок, который в зависимости от освещения казался то серым, то золотым, то просто «непонятным, но красивым».
— Явилась, — сказал он, когда Стефани вошла в кухню. — Я уже думал, ты решила отковать весь набор инструментов академии до отъезда.
— Только медальон.
— Только. — Леон взял кружку. — У тебя уже семнадцать медальонов.
— Восемнадцать. Сегодня сделала ещё один.
— Логично. Ты уезжаешь. Конечно, нужен новый медальон.
Стефани села. Леонора поставила перед ней тарелку — омлет, хлеб, варёное яйцо, сыр. Завтрак строгий и питательный, потому что Леонора считала, что большие события требуют большого завтрака, а путешествие в Академию Семи Шпилей было, безусловно, большим событием.
— Ты нервничаешь? — спросила мать, садясь напротив.
Стефани открыла рот.
Закрыла.
Подумала.
— Нет, — сказала она.
— Врёшь, — сказал отец в кружку.
— Немного, — согласилась Стефани. — Но это не нервы. Это... предвкушение.
— Разница?
— Нервы — это когда боишься. Предвкушение — это когда хочешь быстрее.
Леон поставил кружку и посмотрел на дочь с тем выражением, которое у него появлялось, когда он был горд, но считал, что говорить об этом вслух — значит портить момент.
— Артефакт определения — в главном зале, — сказал он вместо этого. — Первый день. Все первокурсники проходят.
— Знаю.
— Что бы ни показало — это не приговор.
— Знаю.
— Я при нулевом определении в семнадцать лет спалил городскую конюшню просто от злости. Магия нашла выход сама.
— Па, — сказала Стефани терпеливо, — ты мне это рассказывал. Несколько раз. Двадцать три раза, если точнее.
— Двадцать четыре, — поправила Леонора.
— Двадцать четыре, — согласилась Стефани. — Я знаю. Магия найдёт выход. Или не найдёт, и тогда я буду лучшим специалистом по немагическому ремеслу в академии. Мне в любом случае есть чем заняться.
Это было сказано спокойно. Слишком спокойно.
Леон снова взял кружку. Что-то в его глазах стало мягче.
— Она там есть, — сказал он негромко. — Твоя магия. Я чувствую ее тепло.
— Ты маг огня, — ответила Стефани. — Ты чувствуешь тепло везде.
— Да. — Он усмехнулся. — И ты всегда была самой тёплой в комнате. Даже в кузнице. Даже когда горн горячий.
Пауза.
Стефани уткнулась в омлет.
(Она не была сентиментальна. Это просто дым от горна. Он раздражает глаза даже спустя несколько часов.)
* * *
Академия Семи Шпилей стояла на холме в двух днях пути от Айнбрука — если ехать почтовым дилижансом, что Стефани и собиралась делать, разделив купе с ещё тремя незнакомыми первокурсниками.
Это выяснилось на станции.
Станция в Айнбруке была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске, которое Стефани изучила ещё месяц назад и выучила наизусть, потому что расписания — это серьёзно. Дилижанс пришёл с опозданием на семь минут (Стефани отметила это с внутренним неодобрением и занесла в мысленный список «вещи, которые в идеальном мире работали бы лучше»).
Провожали её оба родителя.
Мама плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды, у которых даже слёзы текут правильно.
Папа не плакал — стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дочь с видом человека, который принял твёрдое решение не плакать и придерживался его с усилием, заметным даже со стороны.
Стефания обняла обоих.
— Буду писать, — сказала она.
— Каждую неделю, — потребовала мама.
— Каждые две, — согласилась Стефани. — Плюс на каникулах.
— Каждую! — Мама всхлипнула элегантно.
— Не давай себя в обиду, — сказал отец в её волосы. — Но и сама не начинай.
— Естественно.
— Аперкот — это только в крайнем случае.
Стефани слегка отстранилась и посмотрела на отца с выражением, которое означало «ты это серьёзно или это шутка, потому что я не уверена, как реагировать».
— Па.
— Ладно, — вздохнул Леон. — Аперкот — когда посчитаешь нужным. Но только правый. Левый у тебя слишком резкий.
— Леон, — укоризненно сказала Леонора.
— Что? Это профессиональный совет.
Стефани засмеялась.
Это был короткий смех — не тот, что от счастья, а тот, что от облегчения. Тот смех, который говорит «мы всё ещё мы, даже когда я уезжаю».
Она взяла сумку и вошла в дилижанс.
* * *
Попутчики обнаружились незамедлительно — в дилижансе было не так много мест, чтобы они могли скрыться.
Первый сидел у окна — высокий, даже в сидячем положении очевидно высокий, с соломенными волосами и выражением лица человека, который привык, что его рост производит впечатление, и немного скучает по этому впечатлению в данный момент. На вид — года двадцать два, хотя держался моложе. На коленях лежала книга — «Практическое применение ветровой магии в архитектурных расчётах», что само по себе говорило достаточно.
— Эрик Вессен, — представился он, когда Стефани вошла и огляделась. Как будто делал одолжение. — Маг воздуха, третье поколение, Академия Вессенов — это мы основали, кстати. Ну, не я лично, прадед. Но всё равно.
— Фламберг-Лютенберг. — Он повторил это с видом человека, проверяющего каталог. — Маг огня и маг воды? Интересная комбинация. Что у вас вышло?
— Пока не знаем, — сказала Стефания.
— Артефакт определения?
— Артефакт определения.
— Хм. — Эрик вернулся к книге с видом потерявшего интерес, хотя Стефани заметила, что страницу он не перевернул ни разу за следующие двадцать минут.
Второй попутчик обнаружился в углу — небольшой, тёмноволосый, с круглыми очками в тонкой оправе и стопкой книг, которую он защищал от тряски с видом человека, охраняющего сокровища. Глаза у него были карие и умные, и он смотрел на всех входящих с одинаковым выражением — «я вас классифицирую, не мешайте».
— Томас Вэй, — сказал он, не отрываясь от книги. — Не спрашивайте, что за магия. Артефакт определения.
— Братья по оружию, — заметила Стефани.
Он поднял взгляд. Слегка улыбнулся.
— Или сестра, — поправил он. — Брат по оружию плюс сестра по артефакту.
— Принято.
Третья попутчица влетела в дилижанс в последнюю секунду перед отправлением — почти буквально влетела, потому что споткнулась о ступеньку, ввалилась внутрь, уронила шляпную коробку, поймала её одной рукой в воздухе, сказала «ой», огляделась, увидела всех, засияла улыбкой, которая, казалось, была слегка больше, чем её лицо, и сказала:
— Привет! Я Дара! Дара Солнечная, это фамилия, не прозвище, хотя все думают прозвище! Я маг света, папа маг света, мама маг света, дедушка маг света, мы вообще все маги света, у нас прямо традиция! Это ваш дилижанс в Семь Шпилей? Я в правильном месте?
— В правильном, — сказала Стефани.
— Отлично! — Дара плюхнулась рядом, прижала шляпную коробку к груди и посмотрела на Стефани с нескрываемым любопытством. — Ой, ты такая маленькая! Прямо как моя младшая сестра!
Воздух в дилижансе на мгновение изменился.
Трудно описать, как именно изменился воздух — это не магия, не видимое явление. Просто что-то в пространстве стало более... плотным. Более внимательным. Как будто сам воздух тоже слышал слово «маленькая» и теперь ждал, чем это кончится.
Томас Вэй поднял взгляд от книги.
Эрик Вессен перестал делать вид, что читает.
Стефания посмотрела на Дару.
Дара смотрела в ответ с улыбкой абсолютно искренней и совершенно невинной — той улыбкой, которая не подозревает ни о каком минном поле, по которому только что прогулялась танцующей походкой.
— Ты сказала «маленькая», — произнесла Стефани.
— Ну да! — Дара кивнула. — В смысле компактная! Изящная! Это комплимент, у нас в семье маленькие всегда самые шустрые и ловкие!
Пауза.
Стефани проанализировала интонацию, мимику, язык тела. Дара была искренна на сто процентов — в ней не было ни тени умысла, ни капли желания задеть. Она просто... сказала то, что видела.
Кулак Стефани разжался.
(Она не помнила, когда сжала.)
— Ладно, — сказала она. — Просто больше не говори «маленькая». Используй «компактная», если нужно.
— Конечно! — Дара кивнула с той же лучистой искренностью. — Компактная! Запомнила!
— Хорошо.
— Ты в кузнице работаешь? — спросила Дара, уставившись на руки Стефани с нескрываемым восхищением. — Вот это мозоли! Моя тётя говорит, что руки нужно беречь, но мне кажется, что красивые руки — это руки, которые что-то умеют делать!
Стефани посмотрела на свои руки.
— Работаю, — подтвердила она.
— Это так круто! — выдохнула Дара. — Я ничего не умею руками. Ну, свет немного, и то только с усилием. А ты прямо вот молотком и всё такое?
— Молотком, — согласилась Стефани. — И всё такое.
Дилижанс тронулся.
Айнбрук начал уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее, потом просто стал пейзажем. Стефани смотрела, пока кузница на улице Молота не скрылась за поворотом. Потом отвернулась.
Впереди было два дня дороги и Академия Семи Шпилей.
* * *
К концу первого дня путешествия обнаружилось несколько вещей.
Первое: Дара Солнечная разговаривала примерно так же непрерывно, как горн горел — то есть постоянно, с редкими паузами на дыхание и одной большой на сон, и с искренним убеждением, что молчание — это пространство, которое природа не терпит и которое нужно немедленно заполнить. Это было несколько утомительно и при этом совершенно не раздражало, потому что она говорила интересно.
Второе: Томас Вэй читал три книги одновременно, чередуя их с методичностью, которая Стефани показалась бы безумной, если бы не была такой очевидно эффективной. К концу первого дня он успел прочитать, по его собственным словам, «примерно по половине каждой, что даёт общий прогресс полторы книги».
Третье: Эрик Вессен был гораздо менее самодовольным, чем казался вначале. Это выяснилось, когда дилижанс въехал в предгорный туман и он вдруг оживился, достал записную книжку и начал что-то зарисовывать с видом человека, который нашёл то, что искал всё это время.
— Ты рисуешь туман? — спросила Стефани.
— Фиксирую характеристики, — поправил он, не поднимая взгляда. — Воздушная магия — это не просто «махнул рукой, подул ветер». Это физика. Давление, плотность, температурный градиент. Туман — это граница между состояниями. Я собираю границы.
— Зачем?
— Потому что магия живёт на границах, — сказал он просто, и в этом «просто» было столько искреннего убеждения, что Стефани не нашла что возразить.
Четвёртое — и это Стефани обнаружила про себя, что несколько неожиданно: ей нравились эти люди.
Трое незнакомцев в дилижансе, которые через два дня станут однокурсниками, и через неизвестное количество лет — кем-то ещё. Это было странно осознавать. Что вот эти три человека — Дара с её неостановимой болтовнёй, Томас с тремя книгами и Эрик с записной книжкой — были первыми людьми из новой части её жизни.
Она достала медальон, который сделала утром, и повертела в пальцах.
— Это ты сама сделала? — спросил Томас, не отрываясь от книги, хотя Стефания точно знала, что он всё замечал.
— Утром, — сказала она.
— Хороший стиль. — Он наконец поднял взгляд. — Буква «С» — от Стефании?
— От Стефании.
— Красивая работа.
Это был, пожалуй, один из лучших комплиментов, которые Стефани получала. Не «забавно», не «интересная», не «для такой маленькой — неплохо». Просто «красивая работа».
— Спасибо, — сказала она, искренне.
* * *
Академия Семи Шпилей возникла на горизонте на следующий день после полудня.
Сначала это были просто семь тёмных силуэтов на фоне неба — тонких, острых, слегка неправильных пропорций, как будто архитектор начал с правильного чертежа, а потом магия постепенно скорректировала его по своему вкусу.
Потом силуэты обрели детали: серый камень, который, впрочем, был не совсем серым, а скорее «всех цветов одновременно, если смотреть в правильном свете»; узкие окна с витражами, которые с расстояния казались просто цветными пятнами, но наверняка вблизи рассказывали истории; стены, покрытые чем-то, что Стефани сначала приняла за плющ, но потом поняла — рунические вязи, вделанные прямо в камень, живые и медленно пульсирующие.
— Клянусь, — выдохнула Дара, прилипнув к окну, — это самое красивое место, которое я видела в жизни.
— Это самое опасное место, которое ты видела в жизни, — поправил Эрик. — Академия Семи Шпилей основана триста восемьдесят лет назад. За это время было семь крупных магических инцидентов, двадцать три малых происшествия и один раз шпиль номер четыре переместился на три метра к востоку по неустановленной до сих пор причине.
— Это только делает её красивее, — отрезала Дара.
Стефани смотрела на академию молча.
Она думала об артефакте определения.
Об отце, который сказал «твоя магия там есть, я чувствую».
О том, что будет, если артефакт ничего не покажет.
И о том, что будет, если покажет что-то — что-то неожиданное, что-то, с чем непонятно, как работать, что-то непохожее ни на огонь отца, ни на воду матери.
Она сжала медальон в кулаке.
Металл был тёплым.
(Металл всегда был тёплым после кузницы. Это не символ. Это просто физика.)
(Хотя отец бы поспорил.)
* * *
Ворота академии были высотой метров семь и сделаны из чего-то, что выглядело как чёрное дерево, но звенело при прикосновении как металл. Стефани прикоснулась к воротам, когда дилижанс въезжал во двор — просто потому что могла, потому что ворота были рядом и рука сама потянулась — и получила в ответ лёгкое покалывание. Не болезненное. Скорее... узнающее.
Как будто материал сказал: «А, вот ты».
— Магически активные ворота, — сообщил Томас, который тоже прикоснулся — только более методично, всей ладонью. — Фиксируют проходящих. Стандартная охранная система, хотя исполнение нестандартное. Дерево с металлическими вкраплениями, обработанное рунами, — это старая школа, ещё до унификации материалов.
— Ты уже читал об этом? — спросила Дара.
— Третья книга, глава семь, — ответил Томас.
Двор был широким, мощёным плоскими серыми камнями, между которыми что-то росло — не трава, скорее что-то более целенаправленное, тёмно-зелёное и явно знающее своё место. Вокруг двора стояли корпуса — не только семь шпилей, но и более приземлённые строения: мастерские, библиотечный корпус (Стефани узнала его по обилию окон и особой тишине, которая ощущалась даже снаружи), столовая, судя по запаху.
Студентов в первый день было много.
Разных.
Стефани никогда не видела столько молодых людей одновременно — Айнбрук был маленьким городком, и её «много» имело весьма скромные стандарты. Здесь было, наверное, человек двести или триста, и все первокурсники, все с одинаковым выражением «я делаю вид, что мне всё понятно, хотя ничего не понятно».
— Общий сбор в главном зале, — объявил кто-то из преподавателей, высокий человек в тёмном плаще с серебряной отделкой. — Первокурсники! В главный зал! Через десять минут!
— Артефакт определения, — тихо сказал Томас рядом со Стефани.
— Артефакт определения, — подтвердила она.
— Нервничаешь?
— Нет.
Пауза.
— Немного, — поправилась она.
— Я тоже, — сказал Томас спокойно. — Полагаю, это нормально.
Они пошли к главному залу вместе — все четверо, как будто уже договорились, хотя никто ничего не говорил. Дара успевала смотреть во все стороны одновременно и комментировать увиденное. Эрик достал записную книжку и делал пометки на ходу. Томас убрал книги в сумку и теперь наблюдал за окружающим с той же методичной внимательностью, с которой читал.
Стефани шла и держала в кармане медальон.
Металл был тёплым.
И двор академии пах по-особенному — не так, как пахнет кузница, не так, как пахнет дом, а как-то ещё. Как старый камень, которому есть что рассказать. Как тысяча разных магий, которые оседают на стенах за сотни лет. Как начало.
Главный зал оказался высоким и гулким — потолок терялся в полутени, витражи по бокам бросали цветные пятна на каменный пол, и в этих пятнах стояли двести с чем-то первокурсников, немного растерянных и делающих вид, что они не растеряны.
На возвышении в центре стояло что-то, накрытое тканью.
Артефакт определения.
Стефани смотрела на него.
Он не отвечал взаимностью. Ткань не двигалась. Никаких предзнаменований.
— Первокурсники, — начал преподаватель в плаще, — добро пожаловать в Академию Семи Шпилей. Сегодня вы пройдёте артефактное определение. Это не экзамен. Это не соревнование. Это просто способ академии понять, с кем она имеет дело. И способ вам понять — с кем вы имеете дело сами с собой.
Он сделал паузу, как преподаватели делают, когда считают, что сказали что-то важное.
— Подходите по одному. По алфавиту.
Буква «Ф» — далеко от начала, но не в самом конце.
Стефани ждала.
Металл медальона согревал ладонь.
Артефакт под тканью молчал.
Но зал уже начинал открывать свои секреты — один за другим, по алфавиту, и каждое имя, которое называл преподаватель, было ещё одним шагом к моменту, которого Стефани одновременно ждала и не торопила.
Потому что некоторые моменты лучше встречать тёплыми — как металл после кузницы, как руки отца в обнимашке на вокзале, как чай, который ещё не остыл.
Заметил, что немного распыляюсь. В голове 2 романа, один про Зельду, чьи главы уже выкладывал тут, второй про девушку-кузнеца, еще идет своим ходом странствие Реджинальда. Альтернативная история зависла на 13-14 главе, потому, что пока нет вдохновения.
Я думаю начать выкладывать сюда то, что получается с девушкой-кузнецом. Хотите?
Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось...
И я оказался где-то ещё.
В последнем месте.
Там, где всё началось.
Там, где всё закончится.
Я оказался...
Дома.
* * *
Запах ударил первым.
Старая бумага. Кожаные переплёты. Пыль, которая была не грязью, а свидетельством времени. Воск свечей. Дым от камина. Бергамот.
Библиотека.
Моя библиотека.
Я стоял посреди главного зала, между стеллажами, уходящими к потолку, под витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет (хотя снаружи было... что? день? ночь? в междумирье время не работало так же).
Уши встали торчком, улавливая тишину — не пустую, а наполненную. Тишину, которая дышала страницами, шептала историями, хранила слова.
Нос дёргался, вдыхая знакомое до боли.
Хвост (всё ещё липкий, разноцветный, жалкий) опустился от облегчения.
— Дома, — прошептал я, и голос эхом прокатился между полок. — Я дома.
Ноги подкосились. Я опустился на колени прямо на паркет (старый, скрипучий, родной), уронил маятник-трость, закрыл глаза.
Я дома.
После Ярмарки Абсурда.
После Мира Безупречной Логики.
После Мира Циклического Времени.
После Мира Лис.
После четырёх миров, четырёх разломов, четырёх невозможностей.
Я вернулся.
Слёзы жгли глаза. Я не сдерживал их.
Просто сидел на полу своей библиотеки и плакал от усталости, облегчения, дома.
* * *
— О, Лисёноу-ок, ты ту-ут? Ты доу-ома!
Голос.
Её голос.
С протяжным совиным «у-у», которое я узнал бы из тысячи.
Я вскинул голову так резко, что монокль чуть не слетел.
Морриган.
Она сидела в кресле у камина — моём кресле, в котором я обычно читал по вечерам — с книгой на коленях.
Сова.
Антропоморфная сова, ростом с обычную женщину, но невероятно присутствующая.
Пёстрое оперение — коричневое, белое, бежевое, сложные узоры, которые переливались в свете камина. Перья на голове были аккуратно уложены, несколько длинных торчали как украшение.
Платье тёмно-зелёное, викторианское, с кружевами на манжетах, идеально сидящее на её фигуре. Крылья сложены за спиной, драпировались как плащ.
Руки — не крылья, отдельные — лежали на книге. Тонкие пальцы с когтями на кончиках.
Но главное — глаза.
Огромные. Совиные. Зелёные.
Не обычный зелёный. Изумрудный, яркий, живой. Глаза, которые видели всё, понимали всё, знали всё.
И сейчас они смотрели на меня с теплотой, смехом, радостью.
Клюв — чёрный, короткий, совиный — изогнулся в улыбке.
Да, улыбке. Несмотря на то, что это был клюв, мимика была живой, человеческой, выразительной. Морриган улыбалась всем лицом — глазами, клювом, наклоном головы.
Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу.
— Морриган? — прохрипел я, вскакивая на лапы. — Ты... ты здесь? Как... когда...
— Ну-у, технически я здесь у-уже три дня, — она закрыла книгу, отложила на подлокотник. Голос был человеческим, мелодичным, но каждое «у» тянулось чуть дольше, напоминая совиное уханье. — Или три часа? Время в междумирье такое капризное. Тру-удно сказать.
Я моргнул:
— Три... ты ждала меня три дня?
— Ждала и занималась делами, — она кивнула головой (перья на затылке взъерошились) на что-то за моей спиной. — У-у нас ту-ут гость.
Я медленно обернулся.
И замер.
* * *
У больших напольных часов (викторианских, с маятником, которые стояли в углу зала и всегда показывали полночь, потому что в междумирье полночь (или полдень?) была вечной) сидела... фигура.
Ребёнок.
Маленький мальчик, не больше десяти лет на вид. Белокурые волосы. Бледная кожа. Одет в викторианский костюм — жилет, брюки, рубашка с жабо.
Руки связаны за спиной чем-то светящимся — верёвки из чистого света, мерцающие, живые.
Ноги тоже.
А во рту...
Помадка.
Огромный кусок розовой помадки, засунутый как кляп.
Ребёнок сидел, связанный путами безвременья, с кляпом из сладкого, и смотрел на меня.
Глазами.
Глазами старца.
Древними. Усталыми. Печальными. Полными боли, которой не должно быть в детских глазах.
Я узнал его мгновенно.
Не лицо. Не тело.
Присутствие.
Голод, который я чувствовал в каждом мире.
Пустоту, которая пожирала слова.
Отчаяние, которое разрушало реальность.
— Пожиратель Слов, — прошептал я.
Морриган поправила, перья на голове встали торчком от важности момента:
— Ду-ух Прошлого Рождества. Но да, он же.
Я стоял, уставившись на связанного ребёнка-старца, и мир плыл.
— Как... — начал я. — Ты... поймала его?
Морриган пожала плечами (крылья за спиной шелохнулись), как будто это была самая обычная вещь на свете. Клюв изогнулся в довольной улыбке:
— У-угостила помадкой. Он не смог у-устоять — дети слабы к сладкому-у, это классика. Пока он ел, я связала его пу-утами безвременья. — Она кивнула на светящиеся верёвки. — А помадка оказалась идеальным кляпом. Липкая, вку-усная, не даёт говорить. Практично.
Я открыл рот.
Закрыл.
Открыл снова.
— Ты... победила Пожирателя Слов... помадкой.
— И пу-утами безвременья, — уточнила Морриган, большие зелёные глаза моргнули медленно, по-совиному. — Помадка — это просто инстру-умент. Главное — знать слабости противника.
Я опустился в ближайшее кресло (не своё, гостевое), потому что ноги отказывались держать.
— Я спасал четыре мира, — сказал я тихо, глядя на Морриган. — Латал разломы. Чинил часы. Рисовал реальность из ничего. Отдал день своей смерти. Испачкал хвост. — Голос сорвался. — А ты... за три дня... поймала финального босса... помадкой?
Морриган слетела с кресла — именно слетела, крылья раскрылись на мгновение, помогая спрыгнуть — и подошла ближе. Села на подлокотник моего кресла, одно крыло мягко легло мне на плечи.
Она улыбнулась мягко, клюв и глаза излучали тепло:
— Лисёноу-ок, я не победила его. Я просто... обезвредила. Временно-о. — Она посмотрела на Духа с чем-то похожим на жалость, перья на голове опустились. — Победить — значит у-уничтожить. А его нельзя уничтожить. Можно только... исцелить.
Дух Прошлого дёрнулся, глаза вспыхнули.
Морриган встала, подошла к нему, присела на корточки рядом. Крылья сложились за спиной как мантия.
— Ты голоден, да? — спросила она тихо, протяжное "у" стало почти убаюкивающим. — Не физически. Ду-ушевно. Ты пожираешь слова, потому-у что не можешь вынести боль. Пытаешься стереть прошлое, чтобы изменить то, что произошло. Но это не работает. Правда?
Дух не ответил, пытаясь прожевать кляп, но глаза... глаза сказали всё.
Да.
Не работает.
Никогда не работало.
Морриган вздохнула, перья на груди взъерошились:
— Бедный мальчик. Бедный старик. — Она поднялась, посмотрела на меня. Зелёные глаза блеснули. — Ему-у ну-ужно дать запить помадку. Дать говорить. Но я боялась делать это одна. Он очень силён. Если сорвётся...
Она не закончила.
Не нужно было.
Если Дух Прошлого сорвётся — начнёт пожирать слова снова. Здесь. В библиотеке. В междумирье.
Разрушит всё.
Я встал, подошёл ближе.
Посмотрел на ребёнка с глазами старца.
На Духа, который разрушал миры от горя.
— Что мне делать? — спросил я у Морриган.
Она протянула мне стакан с водой (откуда взяла? не заметил):
— Дай ему-у запить. Слу-ушай. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — И вспоминай, кто ты.
Я нахмурился:
— Что?
Морриган посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она всегда смотрела, когда знала что-то, чего я не знал. Перья вокруг глаз слегка взъерошились:
— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Маг. Строитель междумирья. — Голос стал мягче, протяжные «у» превратились в мелодию. — Ты забыл, Лисёноу-ок. Но пора вспомнить.
Сердце пропустило удар.
— Я... что?
Но Морриган только улыбнулась (клюв изогнулся, глаза прищурились по-совиному) и кивнула на Духа:
— Сначала он. Потом ты. Идёт?
Я стоял, держа стакан воды, чувствуя, как мир качается под лапами.
Маг?
Строитель междумирья?
Забыл?
Но вопросы подождут.
Сейчас — Дух.
Я присел перед ребёнком-старцем, протянул стакан:
— Сейчас я помогу пожевать кляп. Дам запить. Ты не будешь пожирать слова. Договорились?
Дух смотрел на меня древними глазами.
Медленно кивнул.
Я аккуратно вытащил помадку изо рта (липкую, розовую, наполовину съеденную).
Дух сглотнул, облизнул губы.
Я поднёс стакан, дал глоток.
Он пил жадно, благодарно.
Опустошил стакан.
Я отставил его, сел на пол напротив.
— Говори, — сказал я тихо.
Дух Прошлого Рождества открыл рот.
И заговорил голосом, который был одновременно детским и старческим:
— Он убил моего брата.
Тишина.
— Эбенезер Скрудж. В полночь Рождества. Сломал часы. Остановил время. Убил Духа Настоящего Рождества. Моего брата. — Голос дрожал. — Мы были едины. Прошлое, Настоящее, Будущее. Три ипостаси Рождества. Три лика Времени. Без Настоящего... всё рухнуло. Баланс нарушился. Я пытался... я пытался исправить. Стереть прошлое. Переписать. Сделать так, чтобы этого не случилось. Но... — Он закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. — Но прошлое нельзя стереть. Можно только... пожрать. Слово за словом. Память за памятью. Реальность за реальностью. И я пожирал. Миры. Истории. Всё. Пытаясь найти момент, когда можно было изменить. Но его нет. Никогда не было. Прошлое... неизменно.
Он открыл глаза, посмотрел на меня:
— Я не злодей. Я просто... не могу остановиться. Боль не уходит. Брат мёртв. И я... я...
Голос сорвался в рыдание.
Ребёнок плакал.
Старик плакал.
Дух Прошлого Рождества плакал от горя, которое не могло исцелиться.
Я сидел, глядя на него, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.
Он не злодей.
Он просто сломлен.
И тут я услышал звук.
Тик-так.
Тик-так.
Тиканье.
Откуда?
Я нахмурился, лапа машинально полезла в карман.
Нащупала что-то твёрдое, круглое, металлическое.
Вытащила.
Часы.
Карманные часы.
Золотые, потёртые, с гравировкой на крышке. Я открыл её.
Внутри — циферблат. Римские цифры. Две стрелки. Маленький маятник, качающийся туда-сюда.
Тик-так.
Тик-так.
Я не помнил, откуда они.
Не помнил, когда взял.
Но они были здесь. В моём кармане. Тикали.
Тик-так.
Тик-так.
И вдруг...
* * *
Память.
Не постепенно.
Лавиной.
* * *
Я вижу себя молодым. Лет пятьдесят назад? Сто? Двести?
Я иду между мирами. Шагаю сквозь порталы. Собираю книги.
Не ворую. Спасаю.
Книги, которые горят в войнах. Книги, которые запрещают тираны. Книги, которые забывают народы. Книги, которые исчезают.
Я собираю их. Храню. Ношу с собой.
Мешок за спиной. Потом — сундук. Потом — телега. Потом — целый караван книг.
И однажды понимаю: нужно место.
Место, где книги будут в безопасности.
Место между мирами.
Где время не течёт. Где войны не достают. Где тираны не правят.
Междумирье.
Я строю портал. Не маленький. Огромный. Разлом в ткани реальности.
Использую всю свою магию. Всю силу. Всю волю.
Создаю пространство.
Библиотеку.
Зал за залом. Этаж за этажом. Стеллаж за стеллажом.
Место, которое существует нигде и везде одновременно.
Между всеми мирами.
Доступное из любого.
Нейтральная территория.
Вечное хранилище.
Моя библиотека.
Я заполняю её. Книга за книгой. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.
Путешествую. Собираю. Спасаю.
Маг междумирья.
Хранитель забытого.
Строитель убежищ.
И устаю.
Боже, как я устаю.
От войн. От хаоса. От разрушения. От миров, пожирающих друг друга. От бесконечного бега. От невозможности спасти всё.
И однажды...
Останавливаюсь.
Закрываю двери.
Остаюсь внутри.
Здесь тихо.
Здесь безопасно.
Здесь можно читать.
Магия больше не нужна. Портал построен. Библиотека заполнена.
Можно просто... быть.
Библиотекарем.
Читателем.
Жителем междумирья.
Магия засыпает. Постепенно. Незаметно.
Я не пользуюсь ей. Не нуждаюсь в ней.
Она уходит в глубину. Дремлет. Ждёт.
А я живу.
Двести лет.
В тишине. В покое. В книгах.
Забывая.
Кем я был.
Что я мог.
Зачем построил это место.
Становясь просто...
Библиотекарем.
* * *
Тик-так.
Часы тикали в моей лапе.
Я сидел на полу библиотеки, глядя на них, и помнил.
Всё.
Слёзы текли по морде.
— Я забыл, — прошептал я. — Боже. Я... я забыл, кто я.
Морриган присела рядом, крыло мягко легло на плечо:
— Не забыл. Спрятал. Глу-убоко. Потому что у-устал. — Голос был мягким, протяжные «у» звучали как колыбельная. — Но магия никуда не делась, Лисёноу-ок. Она просто ждала. Пока ты не бу-удешь готов.
Я посмотрел на неё сквозь слёзы. Огромные зелёные глаза смотрели с пониманием, теплом, любовью:
— Ты знала?
— Всегда, — она улыбнулась клювом. — Почему ду-умаешь, я отправила письмо тебе? Не слу-учайному библиотекарю. Тебе. Магу-у между-умирья. Строителю порталов. Хранителю миров. — Пауза. — Тебе просто ну-ужно было... вспомнить.
Я закрыл глаза, сжимая часы в лапе.
Тик-так. Тик-так.
Магия.
Я чувствовал её.
Не снаружи. Внутри.
Спящую. Но просыпающуюся.
Медленно. Постепенно.
С каждым ударом часов.
С каждым воспоминанием.
Она возвращалась.
Я возвращался.
Не библиотекарь, который случайно спас четыре мира.
Маг, который всегда мог это сделать.
Просто забыл.
Я открыл глаза.
Посмотрел на Духа Прошлого, который смотрел на меня древними детскими глазами.
И понял.
Мы одинаковые.
Он бежал от боли, пожирая миры.
Я бежал от усталости, пряча магию.
Оба пытались забыть.
Оба не могли.
Прошлое не исчезает.
Его можно только... принять.
Я встал, держа часы.
Подошёл к Духу.
Присел перед ним.
— Твоего брата нельзя вернуть, — сказал я тихо. — Прошлое нельзя изменить. Ты знаешь это. Всегда знал.
Дух кивнул, слёзы текли.
— Но, — продолжил я, — смерть — не конец. Не для Духов Рождества. — Я сжал часы. — Настоящее можно... возродить. Не то же. Новое. Через искупление. Через жертву. Через того, кто убил.
Дух нахмурился:
— Что ты...
И в этот момент в библиотеке пробила полночь.
* * *
Большие напольные часы за спиной Духа ожили.
Маятник качнулся.
Механизм заскрежетал.
И часы начали бить.
БОМ.
БОМ.
БОМ.
Двенадцать ударов.
Полночь.
Но полночь в междумирье была вечной. Часы никогда не били.
Почему они бьют сейчас?
Дух Прошлого вскинул голову.
Морриган отступила на шаг, крылья слегка раскрылись. Перья на голове встали торчком. Большие зелёные глаза расширились.
Я поднялся, развернулся к часам.
И из них вышла фигура.
Нет, не вышла.
Выкатилась.
Часы.
Живые Часы.
Механизм высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в прозрачной груди-корпусе. Стрелки двигались по окружности головы-циферблата. Маятник качался в центре торса, золотой грузик сверкал при каждом взмахе.
Тик-так. Тик-так.
Эбенезер Скрудж.
Ставший Часами в Мире Циклического Времени.
Он остановился посреди библиотеки, огромный, механический, живой.
Ярким, праздничным, рождественским зелёным светом, который разливался из самого сердца механизма.
Металл задрожал, смягчился, потёк как воск.
Бронза стала плотью.
Медь — кожей, тёплой и живой.
Сталь — костями, крепкими и настоящими.
Стрелки-руки округлились, обросли мышцами, пальцы проявились — длинные, сильные. Руки, которые могли обнять. Которые могли дарить.
Ноги-опоры выросли, стали человеческими — мощными, устойчивыми.
Грудь закрылась. Шестерёнки растворились в плоти — широкой, мускулистой, непокрытой. Но маятник остался. Не металлический. Живой. Бьющееся в центре груди сердце.
Тум-тум. Тум-тум.
Голова изменилась последней.
Римские цифры-корона растаяла, превратилась в волосы — тёмно-коричневые кудри, длинные, падающие на плечи.
Циферблаты-глаза моргнули. Стрелки исчезли. Появились зрачки — карие, тёплые, живые.
Черты лица проявились.
И я ахнул.
Потому что это было не лицо старого Скруджа.
Не изможденного узника.
Не скряги с морщинами жадности.
Молодое.
Лицо мужчины лет тридцати пяти. Может, сорока. Не больше.
Сильное. Открытое. С глазами, полными надежды, которую ещё не убили годы.
Скрудж, каким он был до.
До жадности. До одиночества. До разбитого сердца. До того, как потерял Белль. До того, как выбрал деньги вместо любви.
Лицо человека, который ещё мог любить.
Который помнил радость. Тепло. Рождество.
Лицо, которое Дух Прошлого показывал ему в видениях — и которое Скрудж потерял.
Но теперь вернулось.
Тело выросло. Стало огромным — три метра ростом, великан с широкими плечами и мощной грудью.
На плечи легла мантия — зелёная, простая, из грубой ткани, с белой меховой оторочкой по краям.
На голову опустился венок — из остролиста, ягод рябины, еловых веток. Он горел. Светился изнутри тёплым золотым светом, как рождественский светильник.
В правой руке материализовался рог изобилия — огромный, переполненный. Яблоки, апельсины, мандарины, орехи, конфеты, пряники — всё, что означало щедрость, изобилие, праздник.
В левой — факел. Длинный, с пламенем, которое пахло корицей, гвоздикой, ёлкой.
У ног появились тени. Двое детей — мальчик и девочка, худые, оборванные, жалкие.
Нужда и Невежество.
Как у Духа Настоящего в книге Диккенса.
Фигура выпрямилась во весь рост — огромная, сияющая, живая.
Вздохнула глубоко, грудью, в которой бился маятник-сердце.
Тум-тум. Тум-тум.
Открыла глаза — карие, молодые, весёлые.
Посмотрела на нас.
И засмеялась.
Громко. Радостно. Раскатисто. Как смеются в Рождество, когда вся семья за столом, когда камин горит, когда подарки под ёлкой, когда на душе тепло и светло.
«ХО-ХО-ХО!!!»
Смех прокатился по библиотеке, отразился от стеллажей, заставил книги зашелестеть страницами.
Дух Настоящего Рождества.
Не Скрудж.
Но и Скрудж.
Новый. Возрождённый. Искупивший.
Ставший тем, кого убил.
Вернувшийся к себе — к тому себе, которого потерял пятьдесят лет назад.
Молодой. Любящий. Щедрый.
Живой.
* * *
Он опустил взгляд.
Увидел Духа Прошлого у его ног.
Ребёнка со старческими глазами.
Брата.
Смех оборвался.
Лицо Духа Настоящего (лицо молодого Скруджа) исказилось болью, виной, горем.
Он опустился на колени — огромный великан, ставший маленьким перед ребёнком.
Рог изобилия и факел опустились на пол.
Руки — большие, сильные, тёплые — потянулись к Духу Прошлого.
— Брат, — прохрипел Дух Настоящего, и голос был глубоким, но дрожащим. — Мой брат.. Я...
Дух Прошлого смотрел на него.
Детские глаза, полные древней боли.
Старческие глаза, полные детского горя.
Слёзы текли по щекам.
— Настоящее? — прошептал он. — Ты... ты вернулся?
— Не я, — Дух Настоящего покачал головой. — Я умер. Скрудж убил меня. Но он... — Голос сорвался. — Он стал мной. Искупил. Стал Часами. Отсчитывал Настоящее. Держал время. Пожертвовал собой. И... воскресил. Не меня. Себя. Того себя, которого ты помнишь. Молодого. Доброго. Любящего.
Он протянул руки:
— Позволь мне освободить тебя, брат. Пожалуйста.
Дух Прошлого смотрел на него долго.
Потом медленно кивнул.
Дух Настоящего коснулся пут безвременья.
Они рассыпались. Просто растаяли под его прикосновением — светом, теплом, прощением.
Ребёнок со старческими глазами поднялся на ноги.
Маленький. Хрупкий.
Перед огромным великаном в зелёной мантии.
Они смотрели друг на друга.
Прошлое и Настоящее.
Брат и брат.
Убитый и убийца, ставший воскресителем.
И Дух Прошлого сделал шаг вперёд.
Обнял Духа Настоящего.
Маленькими детскими руками обхватил огромную шею.
И заплакал.
Не от горя.
От облегчения.
Дух Настоящего обнял его в ответ — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и драгоценное.
Она тихо прошептала, протяжное «у» превратилось в мелодию:
— Ты сделал это, Лисёноу-ок. Ты спас их.
Я покачал головой:
— Не я. Скрудж. Он... он спас сам себя. И брата. Через жертву.
— Но ты дал ему-у шанс, — Морриган коснулась клювом моего уха (я вздрогнул от неожиданности, ухо дёрнулось). — Ты починил часы. Ты закрыл разломы. Ты привёл его сюда. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — Ты вспомнил, кто ты. И это позволило им исцелиться.
Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, сияющие в свете камина, на чёрный клюв, изогнутый в улыбке, на огромные зелёные глаза, полные тепла:
— А что теперь?
Морриган кивнула на Духов:
— Теперь... баланс восстанавливается.
И в этот момент в библиотеке появилась третья фигура.
* * *
Она не материализовалась.
Не вышла из портала.
Просто... была.
Словно всегда стояла в углу, в тени, и мы только сейчас её заметили.
Высокая. Худая. Закутанная в чёрный саван с капюшоном.
Лица не видно.
Только тьма под капюшоном.
И рука.
Костлявая. Бледная. Указывающая.
Дух Будущего Рождества.
Безмолвный Призрак.
Третий брат.
Он стоял неподвижно, указывая на Духов Прошлого и Настоящего, обнимающих друг друга.
И медленно кивнул.
Да.
Баланс восстановлен.
Три ипостаси Рождества воссоединены.
Дух Прошлого поднял голову, увидел Духа Будущего.
Улыбнулся сквозь слёзы:
— Брат. Ты тоже здесь.
Дух Будущего не ответил (он никогда не говорил).
Но протянул руку.
Дух Настоящего отпустил Прошлое, встал, подошёл к Будущему.
Взял его костлявую руку.
Сжал.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За проклятие. За Скруджа. За... возможность.
Дух Будущего кивнул снова.
И три Духа Рождества встали рядом.
Прошлое — ребёнок со старческими глазами.
Настоящее — великан в зелёной мантии с лицом молодого Скруджа.
Будущее — безмолвный Призрак в чёрном саване.
Они стояли в моей библиотеке, в междумирье, где время не течёт.
И мир вокруг них начал светиться.
* * *
Не ярко. Мягко.
Золотым светом, исходящим из самих Духов.
Прошлое светилось серебром — цветом памяти, ностальгии, того, что было.
Настоящее — золотом — цветом радости, жизни, того, что есть.
Будущее — тьмой, но не пугающей. Тьмой возможности, потенциала, того, что может быть.
Три света смешались.
Переплелись.
Стали одним.
Рождество.
И я понял.
Разломы закрыты.
Не потому, что я залатал их.
А потому, что Духи Рождества воссоединились.
Баланс восстановлен.
Прошлое, Настоящее, Будущее — снова едины.
Время исцелено.
Дух Настоящего повернулся ко мне.
Улыбнулся — молодой, тёплой улыбкой Скруджа, который ещё помнил любовь:
— Спасибо, библиотекарь. Маг. Хранитель миров. — Он поклонился. — Мы в долгу.
Я моргнул:
— Я... не...
— В долгу, — повторил Дух Прошлого, подходя. — Ты дал нам шанс. Вспомнил себя. Привёл брата домой.
Дух Будущего просто кивнул.
И протянул мне что-то.
Маленькое. Светящееся.
Я взял.
Это была... песчинка? Звезда? Искра?
Нет.
Момент.
Замороженный момент времени.
Я посмотрел на Духа Будущего вопросительно.
Он указал на моё сердце.
Понял.
Подарок.
Момент времени, который я могу использовать. Когда захочу. Как захочу.
— Спасибо, — прошептал я.
Дух Будущего кивнул в последний раз.
И три Духа Рождества начали растворяться.
Не исчезать. Возвращаться.
Туда, где их место.
К Рождеству.
К балансу.
К вечности.
Последним ушёл Дух Настоящего.
Он посмотрел на меня молодыми глазами Скруджа и подмигнул:
В этот раз решил попробовать рисовать "от пятна", то есть вообще без наброска, а тупо мазюкать, пока не будет получаться форма нужна. Имел на руках вот такой набор референсов
Ещё пару раз попросить @Salivel попозировать, чтоб руку правильно нарисовать
Уточнение от автора:
Решил чуть контрастность приподнять и объём на лице уточнить
Ну я могу вот только личным опытом поделиться и опытом людей, которым доверяю…
И то верно, че пристала с гуакомоле 😆
так это не впервой? :D