Ну и чтоб два раза не вставать, снова про учителей. Скоро день учителя же.
Я школу вспоминаю с разными чувствами. Противоречивыми. Негатива нет. Даже если есть. Был. Это я теперь понимаю: какой негатив? На себя посмотрите, милые дети. Тем более, повторюсь, значительная часть деток совсем не милые. Местами даже правонарушители.
Зато какая школа жизни. Какая психологическая устойчивость. Какая креативность.
Это и про учителей, и про учеников.
Про учителей. Некоторые очень любили детей. А которые относились индифферентно — те тоже, считай, любили.
Потому что особо не мучили. Тут наоборот.
Вот учитель черчения, Виктор Герасимович. Откуда он взялся уже старый, никто не знал. Да, пятьдесят лет — это уже старый. Просто непонятно, где он был до этого. Почему нас мучили другие? Почему сразу не он. Досадно. И даже обидно.
И вот он. Высокий, худой, с мелом в руке. Медленно оглядывает класс. Класс тихо сидит. Виктор Герасимович поворачивается к доске и начинает чертить и говорить разные слова. Для подросткового уха бредовые. Он инженер потому что. Ему даже непонятно, что тут может быть непонятно. А нам непонятно. И мы уже не совсем слушаем. Мы даже отвлекаемся.
Вот мой сосед на последней парте ставит на стол мусорную корзину и громко заявляет:
— Мне купили новую пепельницу…
И ждёт, зараза. Все тоже ждут: сказано было громко, инженер у доски неужели не слышал?
Слышал. Опустил руку с мелом, начинает медленно оборачиваться…
— …Но я пользуюсь старой! Виктор Герасимович сосед швыряет мусорную корзину снова в угол, как раз когда инженер успел повернулся в классу.
Смотрит инженер Виктор Герасимович: а в классе тихо, спокойно, все заинтересованы галиматьей на доске. И недоумевают: а чего это лекция прервалась? Да. Такие твари, а не дети.
Виктор Герасимович был человек неглупый (кто ж глупый этакое черт знает что нарисует!). А всё-таки он инженер, и источник звуковых эффектов распознал правильно. Он ещё был добрый человек. И сразу за шиворот и за дверь не стал. Милосердный был. Поэтому зафиксировал взгляд на виновнике и пальцем указал в сторону мусорной корзины, потом на стол шутника. Пошевелил пальцем, не меняя направления целеуказания. Шутник сигнал понял правильно и снова поставил корзину на стол.
— Чертеж к концу урока, — где-то даже и лениво отдал распоряжение инженер и ткнул пальцем уже в доску. Покивал головой, не отрывая взгляда от жертвы. Жертва тоже кивнула головой. Договорились, значит: жертва обязана начертить столько проекций корзины, сколько обозначено на доске.
А класс вернулся к садистским терминам спецификация, сопряжение, эпюр… Да, и такое было.
Раз уж начался новый учебный год, да и вспомнились учителя к слову...
Вообще, учителя разные. И тогда, и сейчас.
Вот та же Елена Алексеевна. Суровой души человек. Не забалуешь. А как раз наоборот: попробуй выживи.
Вот, допустим, лентяй. Двоечник и вообще — неустойчивая личность. В плане дисциплины. Такому могло прилететь и двухтомником великого нашего Льва Николаевича. В прямом смысле: летели эти 3 и 4 том с учительского стола в голову охальника. Иногда и попадали.
А особо отличившиеся получали шваброй по горбу. По голове деревяшкой Елена Алексеевна благоразумно не била: последние мозги могут отлететь. А так что, так только спина страдает. Конечно, если престарелая учительница догонит клиента. Так переживала за их образованность и грамотность. И вообще — начитанность.
А вот подружка её — Лидия Васильевна, химичка. И немного биологичка. Тоже была очень ответственная в смысле учебного процесса. Не усвоили, к примеру, молодые строители коммунизма большой круг кровообращения, она ещё раз его на доске нарисует. Экспрессивно и с комментариями, так что мел на полкласса разлетается.
А про химию и говорит нечего, чуть что: «куски мяса, на люстре вас повесить мало!»
А с другой стороны, правильные ответы слушала с блаженным лицом. И если вдруг запнулась какая отличница, Лидия Васильевна сразу находила правильные слова:
— Ты чего, девк? Правильно же было…
И договаривала спорную фразу до конца сама.
— Да, так? — обращалась к отличнице.
Та кивала. И получала свою пятерку.
Потому и знали все и что такое перманганат калия, и что надо делать с серебрянкой и не делать с карбидом. И со спиртом. Чтоб холодный был при соединении с водой.
А вот учитель из нынешней школы. Допустим, Марья Ивановна её звали. Вот она объясняет. Неважно что, с этой — совершенно неважно. Допустим, формы социальной коммуникации. И внезапно хренак: на доске нарисована латимерия. Что? Почему? А главное — зачем.
Логика, конечно есть. Потому что рядом ещё нижняя челюсть бульдога наблюдается. Ну, тогда все понятно, чо уж. Так бы сразу и говорили, Марьванна.
Разные учителя. Они же тоже люди. Чего бы им странными не быть?
Не только художники пытались найти в нашей провинциальной школе таланты. Были и другие подвижники.
Хотя лично мне кажется, это были не поиски талантов, а попытки приучить несовершеннолетнее народонаселение хоть к каким-то бытовыми навыкам и работам. Потому как и тогда тоже взрослые считали детей, и конкретно подростков, безалаберными бездельниками и неумехами. Мол, мы в вашем возрасте на заводе пахали, а вы… А вы ещё в шестом классе и не отличники даже. Ваще позор.
И вот появляется в школе кружок кулинарии.
И вести его собирается учительница начальных классов. Дама серьёзная и культурная. Дети младших классов её боятся, а подростки некоторые видели только издалека. Поэтому обо всех особенностях личности дамы не осведомлены. И опасаются провокаций. Выжидают.
Но на кружок пришли. Сидят тихо и прилично. Слушают. Ждут, что скажет дама о варёной картошке. Потому как в объявлении чётко было написано: принести нож и три варёные в мундире картофелины. И разделочную доску. Принесли и ждут. Ножичками поигрывают. Скалятся.
Дама оказалась не из пугливых, хоть и тренировалась до этого только на сопляках из начальной школы. И, обозрев поляну, строго сказала:
— Я попрошу вас ножи пока отодвинуть в сторону, чтоб они нам не мешали.
Сказала голосом железным и холодным. Половина, обалдев от когнитивного диссонанса, послушно закрыли и отложили ножички. Вы же понимаете, что почти все пришли не с кухонным инвентарём?
Остальные просто положили ножи на стол, пальцы положили на нож: так спокойнее.
— Давайте знакомиться, — повесив улыбку на строгое лицо, продолжила дама. — Меня зовут Анна Викторовна, я преподаю в начальной школе. Некоторые, я думаю, меня помнят… — с нажимом сказала она и поверх очков оглядела класс.
Ещё пара человек закрыли и отодвинули ножи. Остались только самые наглые и те, у кого нож был кухонный.
Я лично присутствовала при этом действе. Я лично убрала нож сразу. Человеком я была известным в школе, и далеко не «пятёрками», хотя и ими тоже. Эту Анну Викторовну знала: она заменяла как-то у нас учительницу русского языка и литературы, Елену Алексеевну, даму, способную вырвать сердце у любого нарушителя дисциплины. И Анна Викторовна показалась мне тогда женщиной мягкой и легко управляемой: мы всем классом за эту неделю набрали столько нужных нам оценок, что вышедшая с больничного Елена Алексеевна впервые, наверное, прилюдно пила сердечные капли. И убивалась, что не сможет выставить в этой четверти всем двоечникам и недвоечникам заслуженные «колы».
В общем, глядя на меня, расслабились остальные хулиганы, а девчонки-домохозяйки и без того ловили каждое слово.
Сидим, всем коллективом внимаем.
— А знаете ли вы, сколько блюд можно приготовить из картошки… — начала Ага Викторовна. — А? Ну, вот вы, сколько можете?
Это был вызов. Большая часть присутствующих вступили в соревнование, кто больше вспомнит. Я пока молчала. Я не понимала, при чём тут три картошки при отсутствии посуды, вилок, ложек и тем более — хоть какой-нибудь плиты. Мы сидели в классе, в обычном классе.
Дискуссия закончилась полным разгромом команды учащихся. Началась лекция о пользе картошки. Предварительно лектор обещала, что с нашей картошкой мы ПОТОМ сотворим настоящее чудо. В ожидании чуда присутствующие благосклонно приняли лекцию и даже не обращали внимания на периодические окрики вроде «не мешайте всем», «кому не интересно, могут уйти» и «я бы попросила…»
Минут пятнадцать прошло, и лекция вроде бы начала подходить к концу. Общество прекратило болтать, поигрывать ножичками, сложило руки на столе и приготовились к обещанному чуду.
— А ещё из картофеля можно делать украшения! — торжественно возвестила лектор и выжидающе окинула взглядом аудиторию. И не ошиблась:
— А как это? - пискнула с первой парты какая-то девочка-ромашка, для которой украшения были актуальны. Остальные просто ждали продолжения: картошка и украшения вместе никак не бились в мозгах провинциальных подростков.
— А вот как!
В руках Анны Викторовны материализовался небольшой ножичек. Она вытянула руку над головами озадаченных апологетов и повертела его в наманикюренных белых пальчиках. Потом взяла чью-то катрофелину, оценила её взглядом, как хирург перед операцией оценивает живот больного, и воткнула ножичек.
И завертелось! Мелькали ножичек, маникюр, картофелина… Мы заворожённо смотрели на это действо. Что интересно — никаких кусочков от картофелины не отваливалось. По виду картошка оставалась целой. Мы начали подозревать обман и манипуляцию.
И хотели было озвучить наши подозрения, как всё остановилось.
Анна Викторовна театрально положила ножичек на стол и после невыносимой паузы поставила пальцы одной руки на макушку обработанной картофелины. Немного пошевелила и приподняла верхнюю часть. Развернула обе части к нам. А потом пустила по рукам рассмотреть детально.
Да, это было чудо. Вместо банальной картошки у нас в руках был цветок. Два цветка. Офигели даже продвинутые ножепользователи. Трогали пальцем срез картошки, соединяли половинки. Признавали, что училка монстр. И ей бы не у семилеток природоведение вести…
— А теперь попробуйте вы, — продолжала нагнетать училка, — резать можно по этим схемам…
И она стала рисовать на доске схемы разрезов с указанием начала и конца, наклона ножа и направления основного усилия. Всё по науке.
Не буду описывать результат наших усилий. Надо принять во внимание, что мы уже были деморализованы демонстрацией…. Единственное: у кого были небольшие ножички и финки — справились лучше. Девочки-домохозяйки с настоящими ножами не смогли сделать почти ничего.
Уровень владения ножом так потряс аудиторию, что на следующее занятие пришло несколько больше претендентов на звание «кулинар года». Все принесли уже не только картофелину, а достаточно внушительный список продуктов. И на этот раз — и миски, и ложки, и вилки. Мы резали оливье: продукт разделывался буквально в хлам, в крупу, на атомы.
Лично мне такой формат салата не нравится: каша и каша. Но процесс!.. Кто быстрее, мельче и ровнее расхреначит варёную морковь — это вам не на лыжах три километра дёрнуть, тут одной дури мало.
Потом мы и селёдку под шубой делали, и салатик из свежей капусты. С нарезкой капусты в микрон.
А потом кружок закрылся. По причине того, что холодный цех — это ещё не вся кулинария, а к горячему учительницу начальной школы не подпускали. Там допуск надо иметь, а не только ножом орудовать.
А допуск был только у учительницы по труду. С ней и готовили борщи, печенье и тушёную картошку.
Кружков по интересам для детей в моем детстве была не так чтоб уж и много. Конечно, может в каких-то там крупных городах или исключительно образцовых посёлках этого, может было в избытке. А у нас нет.
Но, конечно, хоть что-то пробовали организовать.
Вот, к примеру, объявили, что организуется кружок по рисованию. Вести его будет, к примеру, товарищ Сидоров. Всем желающим явится в шесть вечера в кабинет химии с инвентарём: карандашами и бумагой.
Хорошо. Пришли. Человек двадцать пришли. Сидим за партами, ждём. Смотрим на плакаты, которые на доске висят. А там как раз — как надо рисовать, к примеру, линию. Или даже целый кувшин.
Выходит товарищ Сидоров и объявляет, что рисовать надо не просто бог знает чем, а очень даже правильно заточенными карандашами. Да не абы какими, а вот этими — особенными. Разной мягкости. И чтоб на каждом занятии не меньше пяти штук!! И никаких точилок — они неправильно затачивают карандаш.
Допустим, точилки нас не сильно испугали — каждый мальчишка и почти все девчонки имели или перочинный нож, или обыкновенный, финку, например. Особо нежные особы носили в пенале лезвие «Нева» и ловко им орудовали. А карандаши особенные — это нет, такого у нас не водилось. Что нашлось в книжном на витрине с канцтоварами — то и принесли.
Преподаватель рисования остался недоволен обнаруженными канцтоварами. И велел к следующему уроку непременно озаботиться приобретением нужного инвентаря.
Хорошо. Начинаем рисовать. Ходит преподаватель и смотрит, языком цокает. Видно, что недоволен: кто карандаш не так держит, кто листочек вертит, а кто и вовсе лист поганый принёс: писчую бумагу. Кто не знает — она тонкая и мрачная, как судьба крестьянина в 30-е годы позапрошлого века.
Кто-то, однако, нарисовал совсем неплохо. Его рисунок повесили на доску в назидание прочим.
Вот второе занятие. Нас осталось уже половина: значительная часть не нашли нужные карандаши и не осмелились явиться пред очи педагога Сидорова. Другие, конечно, может, тоже не нашли всё, что требовалось, но явились всё равно, потому что имели сильное желание развиваться в художественном направлении.
В этот раз рисовали кувшин.
По всем правилам художественной науки. Результаты привели педагога в ужас. Наверное, он начал догадываться, что дело не в карандашах. И не в бумаге. И ладно бы фигню навертели только те, у кого карандаши «Союз» или, к примеру, «Пионер» фабрики Красина… Или какой-нибудь «Конструктор». Но ведь и та единственная отличница, которая принесла кохиноровские карандаши — тоже не справилась с задачей. Не нарисовала то есть настолько похоже, чтоб педагог Сидоров смог в рисунке опознать этот конкретный кувшин.
И где он его только раздобыл, это проклятый кувшин, не мог попроще найти, чтоб у всех получилась…
В общем, не задалось сразу.
Педагог Сидоров потерял интерес к нашей группе и больше занятий не было.
Не удалось, то есть, обнаружить в этом плане таланты.
Некоторые, может, думают, что в нашей провинции совсем никак не занимались развитием детей в школах и тому подобное. То есть, раз дома пионеров нет — то и идите лесом, занимайтесь самообразованием.
Кое-каким самообразованием мы, конечно, занимались. То есть плавать, на велосипеде ездить или с горки на лыжах — это всегда пожалуйста, это мы сами. И в ножички играли все профессионально, конечно. Ножики были у всех старше 12, а у кого-то и в 6 имелся перочинный нож. Были которые и не хотели носить с собой ножик. Которым он и не был нужен. Они, может, в куклы успешно играли, и ножики им ни к чему.
А так — все были обеспечены.
А, к примеру, винтовок не было. Край у нас не охотничий, редко у кого из родителей имелось оружие, хоть и гладкоствольное.
И что же делать школе? Как повышать результаты по стрельбе на районных и, не приведи господи, на областных соревнованиях? Тут надо обучать детей отдельно. Это не ножом картошку резать.
И вот благодаря таким корыстным мотивам школьной администрации каждый год осенью открывали кружок стрельбы. Чтоб, значит, подготовить контингент к многоборью. Чтоб хотя бы не мимо мишени стреляли.
Вот открыли. Поставили мишень, положили маты. Пригласили не всех, а только тех, кто мог и дистанцию на лыжах пробежать, и отжаться, и вообще — и на коньках мог стоять. Многоборье то есть должен осилить в рамках минимальных требований.
По этим пунктам набралось человек двадцать. И это только те, кто захотел пострелять. И кому было больше 14. А так бы полшколы притараканились.
А винтовки три. Школа то есть была небольшая.
Начали стрелять. Тут все строго, преподаватель НВП — отставной майор. Тут не забалуешь.
Стреляем. Мне попалась винтовка с диоптрическим прицелом. И как начала я стрелять направо и налево! Нет, конечно, только в мишень, но справа и слева от центра мишени. Не совсем, то есть попадаю.
Этот майор мне и говорит:
— Ты когда стреляешь, не дыши. Можешь ты, к примеру, не дышать и при этом не терять сознание?
— Могу, — говорю, — и очень неплохо. Я, — говорю, — может, хатха-йогой занималась. Хрен его знает, что это такое, но минуты две без подготовки, к примеру, свободно могу не дышать.
— Две — это нам не надо, — говорит майор, — это ни к чему. А полминутки, пока целишься — пожалуйста, не дыши. И это, спусковой крючок не дёргай, от этого у тебя винтовку в сторону ведёт. Плавненько тяни.
Хорошо, послушалась майора: не дышу и плавненько тяну. Гляжу — вроде доволен майор. Пошли смотреть мишени. А там — все яблочко разбито и в круге десяточки несколько дырочек.
— Вот, так хорошо, — обрадовался майор, по совместительству и физрук, — ты и поедешь на многоборье. По лыжам у тебя разряд второй, отжимания на пятёрку. Ещё бы на коньках стояла. Умеешь, — говорит, — на коньках?
— Умею, — отвечаю, — я, может, с детства в хоккей играю, у нас у дома каток каждый год заливают.
— Поедешь на многоборье, — решил майор и похлопал по плечу. — Боевая девка.
Так я получила абонемент в стрелковый кружок.
И в декабре перестреляла действующую чемпионку школы: красивую броскую брюнетку из десятого класса. А я, кстати, только в седьмой перешла. Она стреляла первая. 47 из 50. Её уже поздравили и с титулом чемпионки, и подписали даже грамоту. Ну, потому что в другие годы никто к ней близко не приближался: 40—42 выбивали, да. Кто—то, может, и 45 осилил. А так чтоб больше — такого не было.
И тут выхожу на рубеж я: бледная моль на фоне восточной красоты соперницы (фото моё на памятник помните? ну вот это оно).
Стреляю. За спиной — веселье по поводу Ирки-чемпионки.
После четвёртого выстрела веселье немного стихло. Точнее, вовсе пропало: я выбила 38. И жду последний выстрел. Дышу. Мне нужна только десятка. За спиной тишина.
Последний выстрел и итог — 48. Я — новый чемпион школы.
К слову сказать, мне не понравилось соревноваться. Мне не нравилось, что кто-то от меня чего-то ждёт. А кто-то, может, расстроится. И вообще ситуация неуверенности и напряжения нарушала мой внутренний комфорт. И когда мы выиграли первенство района, на область я не поехала: наврала, что болит нога.
Хотя, как-то на занятия кружка пришёл бывший ученик этой школы. Посмотрел, кто как стреляет, поболтал с майором. И предложил мне стать членом команды бауманки по стрельбе.
Но я, конечно, отказалась. Во-первых, никто бы не разрешил мне ездить по тренировкам, там же тьма взрослых мужиков!! А во-вторых, я очень застенчивая и робкая особа. И считала, что в незнакомом обществе меня сразу сожрут. Обидят всячески, будут насмехаться, а потом сожрут второй раз.
Так застенчивость, может, стала преградой каким-то успехам.
