Не печалься⁠

Прохор всю свою сознательную жизнь был на шаг позади своих сверстников, друзей, коллег, знакомых. Не везёт по жизни, как говорят о таких людях, вроде и человек неплохой, но что-то всё у него не ладится, а он всё вздыхает и, посыпая голову пеплом, клянёт жестокую судьбу за такие испытания, которые день за днём обрушиваются на его бедную голову.

Он так и не выучился никакой специальности, с горем пополам окончив школу. Его мотала жизнь с одной незавидной работы на другую, и места он себе никак не мог найти: то выгоняли, то сам уходил ломаясь под тяжестью обстоятельств или труда, который был ему не по силам.

Работал он разнорабочим, и по совместительству дворником на заводе. Этим вечером он заснул в удалённой коморке в подвальном помещении, где хранился инвентарь и проспал последний автобус, так и не доделав до конца свою работу. Охранник, который выпускал его с территории, записал его фамилию, а значит завтра начальник опять будет на него кричать за то, что тот не выполнив свою работу проспал до ночи на режимном объекте. Снова неповезло, снова во всех своих бедах виноват он сам.

Сегодня ощущение собственной никчёмности было сильнее, чем когда-либо раньше. Ещё со старших классов он ощущал себя глубоко несчастным человеком, но с годами это ощущение нарастало, оно будто обволакивало душу новыми слоями, а вместе с тем силы покидали его не молодеющее тело. Словно кто-то выпивал из него жизнь с каждым годом, превращая его в пустеющий сосуд, в котором этой самой жизни осталось так мало, что она еле закрывала собой дно.

Он медленно брёл по пустым улицам припорошённым первым снегом, мёрз, ругал себя и жалел, бормоча себе под нос, что вновь ему дались нелёгкие испытания в жизни, а теперь ещё и снег, а значит завтра нужно будет его убирать весь день. На улице не было ни души, ведь в такую погоду и в такое время люди предпочитают быть дома, в тепле, в кругу своих близких, а у него и семьи нет. Так за свои сорок с хвостиком не обзавёлся.

Прохор почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, такой тяжёлый, такой пронизывающий, что заставил себя обернуться, но никого не увидел. Вдалеке что-то блеснуло, бледно, почти не различимо, но это скорее всего был просто снег под светом фонарей. Он отвернулся и пошёл дальше, до дома было ещё далеко, а мысли о тяжёлой судьбе накатывали волнами всё сильнее и сильнее.

Снова неприятное жжение: будто в центр затылка кто-то прижал горячий гвоздь. Прохор обернулся. Снова ничего, только снег медленно падает и переливается в свете редких уличных фонарей. Он продолжил путь к дому, но ощущение этого тяжёлого взгляда не покидало, оно лишь становилось всё сильнее, слово за ним кто-то шёл, с каждым шагом нагоняя его.

К извечному самобичеванию добавилось чувство тревоги. Неужели его ещё и кто-то задумал убить? Будто всех мучений и грусти в его жизни было мало и теперь эту самую никчёмную жизнь ещё и кто-то задумал отнять? Последнее, что у него ещё осталось, а может быть оно и к лучшему? Нет! Как же будет ужасно, если завтра прохожие найдут на улице его холодный обезображенный труп, а у него же и денег нет на приличные похороны, наверное просто положат в казённый ящик, и бросят его в яму без креста и памятника. Вот же будет трагедия, что даже и помереть не получится по-человечески, с достоинством.

- Да за что мне всё это! Будь я проклят, как же я устал!, - не выдержав крикнул Прохор на всю улицу. Тишина. Он резко остановился как вкопанный. Прислушался. Только звук падающего снега и больше ничего. Нет, просто почудилось, сам себя накрутил от досады за сегодняшний проступок. Не все так плохо, просто не может же всё время всё быть плохо.

Чувство, такое непреодолимое, что даже свело мышцы, заставило его повернуться ещё раз. На него смотрело белесое мутное око. Оно смотрело на него не моргая из под чёрных лохмотьев пустого капюшона. Кто-то или что-то явно выше любого человека, закутанное в чёрное рубище согнулось в неестественной позе и пялилось на него своим единственным глазом. Оно медленно подняло из под своего одеяния непропорционально длинные жилистые руки с острыми когтями на тощих пальцах, и заключило в них голову Прохора, будто птицу в клетку из острых когтей. Вокруг стало так холодно, как просто не могло быть в это время года.

Прохор потерял дар речи, его мышцы свело судорогой, а кровь отлила куда-то глубоко-глубоко, да там и осталась вместе со всеми печалями. Он стоял бледный, как снег, который начал медленно покрывать его лицо. Он хотел бежать, хотел провалиться сквозь землю, хотел хотя бы закрыть глаза, чтобы не видеть этот кошмар, но ничего не мог сделать. По штанинам брюк быстро растекалось тёмное пятно, из глаз начали вытекать тонкие струйки слез, которые быстро застывали коркой на бледном и холодном лице страдальца. В уголках перекошенного гримасой ужаса рта проступили капельки крови: он так сильно сжал челюсти, что треснувшие зубы начали ломаться и впиваться в десны, но он не мог разжать челюсти, не мог ничего сделать, не мог никак остановить этот неотвратимый ужас, поработавший всё его тело и душу. Последние капли души вылетели из его ноздрей тонкими струйками пара, закружились в незримом смерче и скрылись в большом мутном белесом глазе, который продолжал смотреть на неподвижного человека.

Он остался лежать, заметаемый первым снегом под одиноким уличным фонарём. Скорчившись в неестественной позе, в луже стынущих крови и мочи. На посиневшем лице отпечаталась гримаса невыносимого ужаса, отчаяния и боли.

Лихо неспешно прошло мимо своей жертвы, медленно растворяясь в снежной ночи. Страдания ещё одного бедняги наконец закончились, больше он не будет ругать судьбу и лить слезы над своей никчёмной жизнью. Этот сосуд был выпит до дна, более из него уже ничего нельзя было взять. Лихо могло бы утянуть тело к себе, в глухую чащу, в мрачную пещеру, в своё тихое логово, и там сожрать ещё и плоть, но оно решило не перебивать себе аппетит, ведь впереди был целый пир из людских эмоций, а значит, что скоро оно найдёт себе новый сосуд, чьи несчастья и страдания можно будет возвести в абсолют, и с наслаждением пить этот сладкий нектар чьей-то жизни.

Охота⁠

Четверо охотников шли по свежему снегу в глубь леса. Здесь они охотились впервые, но местные говорили, что в этом году дичь должна быть, и должна быть довольно солидная. Осень была долгой и теплой, как и лето, а значит звери успели нагулять жирок к холодам.

Мужчины были из приезжих, те кто потянулся в город после возобновления работы шахт. В родных краях они ходили на охоту по несколько раз в год, и брали разные трофеи, при этом не обременяя себя приобретением соответствующих лицензий на отстрел тех или иных зверей. Таких ещё называют браконьерами, правда стреляли они всё же для себя, а не на продажу и в разумных пределах, чтобы ничего не выбрасывать. Этим и успокаивались, разделывая очередного кабана или лося, которого подстреливали в лесах.

Сегодня они вышли также в надежде добыть что-то серьёзное. Лось был бы кстати, но они бы не побрезговали и любой другой дичью. Прежде чем собраться на охоту, они подробно изучили карты местного леса, пообщались с местными и были подготовлены по последнему слову техники. Помимо очевидных карт и компасов, у них были навигаторы с GPS, а это куда серьёзнее тех игрушечных аналогов, что вшиты в любом смартфоне. Вылазка не обещала быть долгой, или очень дальней, ведь в первую очередь целью был интерес и интересное проведение времени, а не погоня за зверем длинной в несколько дней. В планах был один ночлег, поэтому они взяли с собой большую тёплую палатку и припасы на пару дней.

В лесу стояла звенящая тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами охотников. Это было немного странно, ведь раньше было слышно хотя бы птиц, а теперь и те куда-то делись, но охотники не сильно беспокоились об этом, ведь до намеченного места стоянки было ещё пара часов ходьбы, а там уже начинались охотничьи угодья, в которых точно должно быть всё, что может пожелать такого рода "спортсмен", как они себя иногда называли.

За разговором мужчины не заметили, как из облепленных снегом кустов им навстречу вышел старик. Одет он был очень несуразно: драный ватник был надет наизнанку и не застегивался на все пуговицы, мешковатые штаны словно состояли из одних только заплаток, так что невозможно было понять из какого материала были изначально пошиты. Старик был подпоясан толстой верёвкой в два оборота, а на ногах были какие-то обноски вместо сапог, местами перетянутые какими-то верёвками и, как и штаны, не были обделены заплатками, пришитыми кое-как. На голове у деда красовалась вязаная шапка крупной вязки, сквозь дыры в которой выбивались серые, грязные пряди редких волос.

Старик хромающей походкой шёл навстречу компании охотников, опираясь на крючковатую палку, видимо, заменяющую ему трость или посох. Он встал метрах в пяти от мужчин и сказал своим скрипучим, старческим голосом:

-Вы, сынки, кто такие будете? Куда это вас несёт на ночь глядя в чащу?

-Мы, дед, охотиться идём, тут говорят километрах в пяти дичь водится в изобилии, вот решили проверить. Ты, кстати, не в курсе, мы в том направлении идём? А то, по нашим прикидкам уже должны прийти на место, но никаких ориентиров не видно. Нам вроде озеро нужно обогнуть и за ним уже и зверь водиться должен. Так?

-Охотники значит, - старик нахмурился, и после произнёс серьёзным голосом, - верно идёте, а только зверя стрелять тут никак нельзя, закон тут в лесу тоже есть, что бесчинства творить не положено.

-А, так ты лесник местный, или егерь? Так мы законы уважаем, - проговорил один из охотников, и деловито полез во внутренний карман своей куртки, немного там покопавшись, он достал две купюры по пять тысяч рублей и протянул их леснику, - вот, всё как полагается, взносы на поддержание лесного хозяйства. Ну, что? Вопрос решён, мы пойдём?

Лесник взял деньги, повертел их тощими пальцами, затем спрятал за пазуху и ответил:

-Да, приглядываю тут за лесом, слежу чтобы порядок кругом был, чтоб пожаров не было, чтобы зверьё водилось и не болело. Про охоту, - тут он замялся, - Дело ваше, ребята, но только я вам более тут не помощник, дела у меня тут ещё есть, работа. Туда вам, ступайте, - сказал старик, указывая в сторону ельника.

Мужчины попрощались с лесником и пошли в указанном направлении. Они принялись живо обсуждать явление внезапного деда среди леса: кто-то даже сказал, что это, наверное, вообще бомж, и что не следовало давать ему ни копейки, но в итоге все сошлись на том, что скорее всего это действительно был лесник, который уже порядком выжил из ума на старости лет, и пускай лучше дед побалует себя хорошей водкой с закуской, чем пойдёт на принцип и заявит на них, ведь штрафы могут быть куда более серьёзными, а там и уголовку какую могут пришить.

Густой ельник был с трудом проходим, но других ориентиров, кроме тех, что дал лесник, просто не было. Навигатор давно сошёл с ума, и точка местоположения скакала по карте как блоха, так что толку от него не было. Стрелка компаса напротив просто застыла на месте, как приклеенная, и не двигалась с места, куда бы мужчины ни пытались повернуть. На карте этого ельника не было вовсе, однако охотники не нервничали, а свалили всё на барахлящую электронику и, видимо, залежи каких-то металлов под землёй, ведь весь район был испещрен шахтами, поэтому такой вариант был вполне правдоподобен. Про карту даже и думать особенно не стали, просто решили, что им продали какое-то старьё, где данные остались ещё со времён союза, а с тех пор растительность запросто могла измениться.

Одно было странно, лесник указал именно это направление, но никакого озера так и не было видно, к тому же начало смеркаться, а лёгкая поземка заметала следы, которые были оставлены в тесном лесу. Спустя ещё полчаса бесконечного движения сквозь ели, которые уже смешались в сплошную стену колючих ветвей, засыпанных снегом, группа наконец вышла на большой пустырь. Решив, что где-то там дальше и есть озеро, был разбит лагерь. Мужчины наломали ельника, сделав мягкую и тёплую подушку под полом палатки, срубив несколько деревьев они разведи костёр, поели, выпили бутылку коньяка, взятую исключительно в терапевтических целях, и легли спать.

Ночь была беспокойной. Ровно в три часа утра все четверо вскочили от громкого рёва где-то неподалеку, от силы метрах в двадцати. Охотники похватали ружья и выскочили на улицу. Под ногами захлюпало.

-Трясина! Откуда?! Мы же не могли поставить лагерь в болоте!

Мужики в панике топтались на месте, пытаясь не увязнуть, и при этом озираясь по сторонам, но вокруг была такая темнота, что разглядеть в ней что-либо было не под силу человеку без фонаря. Рëв раздался совсем близко. Огромная лапа смахнула одного из охотников будто бы сор со стола, и тот с криком боли и ужаса улетел в темноту. Болото сочно чавкнуло, и крик, еле успев смениться на бульканье, мгновенно стих.

Один из охотников не поддался всеобщей панике, он вскинул ружьё и сделал два выстрела в сторону откуда вылетела лапа, убившая товарища. И тут же раздался звериный, не похожий ни на что крик, утробный, полный злобы и какой-то неестественной силы. Что-то исполинских размеров рванулось к оставшимся в живых на болоте.

Это существо не было ни на что похоже: оно было вдвое выше любого самого рослого человека, и было совершенно очевидно, что названия ему не давал ни один из ученых, поскольку никто ни разу его еще не встречал. Гигантские раскидистые лосиные рога венчали мощный череп, не то медвежий, не то лошадиный, в вытянутой пасти кинжалами блестели острые клыки. Обезьяноподобное тело было покрыто густой и жёсткой как прутья чёрной шерстью, которая на загривке становилась похожа на иглы дикобраза. Передние конечности были мощными и длинными лапами, заканчивавшимися когтями-бритвами размером со столовый нож. Задние лапы были меньше передних, а оканчивались раздвоенными копытами, за спиной маятником ходил длинный хвост с кистью той же черной щетины на конце. Существо уже намеревалось разорвать людей на части, но вдруг раздался тихий, но властный и скрипучий голос:

-Стой! Пока рано.

Мужчины окаменели от произошедшего, и лишь смогли медленно обернуться в сторону голоса, а стрелок наощупь, судорожно пытался вставить в ружьё новые патроны. Из леса медленно вышел тот самый лесник, которого они встретили днём. Он выглядел немного иначе, в нём ощущалась какая-то незримая и неестественная сила, переполнявшая дряхлое тело. Один из группы вдруг сорвался и закричал: "Дед, сука старая, ты куда нас завел?!", но вдруг резко осёкся, охнул и начал в панике смотреть себе под ноги. В считанные секунды из болотной жижи вокруг кричавшего вылезли толстые, извилистые корни, которые стали окутывать сначала ноги своей жертвы, а после и тело с головой, пока человек не стал походить на муху в коконе паука. После раздался треск, сначала это был тихий треск корней, которые сжимали тело всё плотнее, а затем затрещали кости, выгибая конечности в невозможные стороны. Грубиян кричал совсем недолго: всё действо заняло не больше пяти секунд, а потом корни свернули ему шею. Он так и остался висеть в них, с немым ужасом в налитых кровью широкого распахнутых глазах.

Раздались ещё два громких выстрела: это снова был стрелок, который смог совладать с непослушными пальцами и зарядил таки свое ружье во второй раз. Обе пули влетели старику точно в грудь с каким-то тупым звуком. Такой залп должен был свалить деда замертво, но тот едва качнулся. Крови не было, старик лишь похлопал по ватнику, из отверстий которого вылетела древесная стружка.

-Храбрый, сильный духом, воин, а не просто охотник. Ты тоже осквернял другие леса, убивал ради забавы, но я отпущу тебя, чтобы ты поведал всем мою волю. Беги прочь из моей чащи, и пусть все узнают, что древняя сила вновь берёт назад власть над этим местом.

На глазах старик начал меняться. С шорохом ветвей и хрустом коры, он будто прорастал сам из себя. Глаза впали, их заволокло пеленой, а голова увеличилась в размерах, став более вытянутой. Седые волосы деда обратились лишайником, пробившимся сквозь вязанную шапку. Лицо посерело, покрылось морщинами, трещинами, как старая дубовая кора. Руки одеревенели, а пальцы стали толстыми сучьями. Спустя несколько мгновений он уже наголову возвышался над человеком, худой, покрытый корой, с торчащими то тут, то там мелкими ветками.

-Я пришёл по зову зимы. Она призвала меня очнуться ото сна именем Велеса, и я откликнулся, чтобы вершить суд над зазнавшимися людьми, ведь вы решили, что сами теперь можете властвовать над природой. Я напомню вам кого нужно бояться и почитать, напомню, пред кем пресмыкались и кого страшились повстречать в лесах ваши предки. А теперь, прочь!

Леший махнул рукой в сторону, и лес расступился, оголив небольшую просеку.

-Мой товарищ, - пробормотал ошарашенный охотник, - что с ним? Он тоже может идти?

-Только ты, а он получит свою плату за дела, что творил, за свою трусость, недостойную уважения.

Последний из группы всё это время стоял на месте, схватившись за голову. Он просто мотал ей из стороны в сторону, уставившись в землю и шептал себе под нос что-то нечленораздельное.

-Можно, - сказал Леший, и в ту же секунду челюсти монстра, что всё это время скалой возвышался над палаткой, сомкнулись вокруг головы несчастного, оторвав её вместе с запястьями. Кровь брызнула в разные стороны, как сок из разбитого арбуза. Безголовое тело рухнуло в болотную жижу, и начало медленно в неё погружаться, увлекаемое корнями, которые стали его оплетать.

Не помня себя последний оставшийся в живых охотник бросился бежать по открывшейся просеке прочь от места ужасной расправы над его товарищами, и от непостижимого первобытного страха, который проник в каждую клетку его тела. Лес за его спиной смыкался с треском ветвей, а в далеко за спиной раздавался громкий скрипучий хохот Лешего. Спустя считанные минуты мужчина выбежал к краю леса, в то самое место, откуда он с товарищами еще утром в него вошел. Рядом стояли их припаркованные машины, а в далеке блестели огни ночного города.

Гриб-кукловод (история)

Всем привет, мои мальчишечки и девчоночки! Да, сегодня речь снова пойдёт про Кордицепс однобокий. Но если я сделаю очередной пост о бедных муравьях-зомби, то меня закидают чем-нибудь коричневым и липким. Однако, у меня возникла идея написать вам сказку про него, но я решил также умаслить и любителей Вархаммера, коим я сам и являюсь)

Прежде пара слов про кордицепс, так сказать "для тех, кто в танке".

Кордицепс однобокий - это гриб-паразит, который заражает муравьёв древоточцев, заставляя их забираться на верхотуру, умирать там, а после гриб прорастает из муравья обильно рассыпая свои споры, и дальше процесс повторяется.

Итак, сказка.

Этот отдалённый аграрный мир был одним из десятков тысяч таких же мирков Сегментума Ультима. На планете располагалась дюжина городов-ульев, где миллиарды граждан Империума трудились не покладая рук, и не видя света солнца, которое щедро обдавало своим теплом золотые поля пахотных земель, раскинувшихся на сотни километров вокруг ульев. Эти плодородные почвы возделывали фермеры, собирающие круглогодично урожаи различных зерновых культур. Эта планета кормила десяти планет в соседних системах: обеспечивала пропитанием миры-кузницы, лишённые тепла и света под свинцовым покрывалом тяжёлых туч.

Джон Доу служил в местных силах СПО. Сегодня была его очередь стоять в ночном дежурстве. По правде сказать, Джон любил такие дежурства, в отличии от его сослуживцев. На десятки световых лет вокруг планеты всё вокруг было спокойно: ксеносы не осаждали соседние планеты, варп-штормы не сотрясали ткань реальности, даже местные представители Администратума не создавали населению излишних бюрократических трудностей. По меркам Империума - это был рай.

Джон сел в своё кресло, которое он заботливо притащил в надзорную вышку, раздвинул крышу, нажатием пары кнопок на панели управления, достал из кармана палочку лхо и принялся любоваться звёздным небом. Он всегда его манило, Джон мечтал, что однажды он бросит службу в СПО, и вместе с рекрутами отправиться покорять галактику вместе с миллиардами других гвардейцев. Здесь жизнь была слишком размеренной и тягучей даже для рая на земле.

Сегодня звезды были особенно яркими, Джону даже показалось, что с неба сорвалась одна звезда будто белая искорка, слово её сдуло ветром со звёздного неба, а может быть это дым лхо так на него подействовал. Что-то попало ему в глаз и Джон потер его, чтобы избавиться от неприятного жжения.

- Чертовы фермеры опять обрабатывают свои поля по ночам, и снова не уведомили нас об этом, - пробурчал про себя Джон и поднял крышу и ставни в своём куполе. - Проклятье, надеюсь, что у меня теперь не опухнут глаза, как было в прошлый раз!

Джон бросил дымящуюся палочку в урну и сел за свой когитатор для написания очередного отчёта, который никто никогда не будет читать.

На утро глаза уже не болели, но сильно хотелось спать. Джон попрощался с сослуживцами и побрёл в казарму отсыпаться.

Ночной случай давно уже забылся, дни сменялись днями, недели неделями. Джон вдруг подумал, как давно он не ходил в увольнительную, а ведь он любил тот роскошный ресторан под крышей соседнего города-улья. Хозяева сделали даже балкон за раздвижными стенами, чтобы можно было любоваться на просторы полей и лугов, что простирались далеко внизу, в нескольких километрах, почти за облаками. Чтобы отужинать в таком месте, нужно было оставить месячное жалованье, но оно того стоило.

Джона как магнитом тянуло в этот ресторан, несколько часов езды через поля, и десяток лифтов в улье показались ему целой вечностью. И вот, наконец, перед ним распахнулась последняя дверь, а в глаза ударило заходящее солнце, пробивавшееся лучами с обширного балкона. Голова была словно из ваты, звуки становились всё больше глухими и отдалёнными, а ноги сами несли его к перилам. Ему вдруг стало жарко и он рванул на себе китель, оголив грудь, которая тяжело вздымалась от его глубокого дыхания.

Джон Доу схватился руками за перила балкона, он уже ничего не понимал, внутри всё клокотало, от какой-то безудержной эйфории. Мундир стягивал тело, а кожа казалось вот-вот лопнет от избытка эмоций. Костяшки пальцев побелели от напряжённой хватки, казалось, что он больше никогда в жизни не выпустит из рук перила этого балкона. Лицо его сияло просветленной улыбкой, а по щекам текли слезы.

Когда в ресторан ворвались арбитры с огнемётами было уже слишком поздно. То что раньше было солдатом - ныне лишь силуэт раздутый, местами разорванный и опутанный странными серыми нитями, как заплесневелый хлеб. Изо рта и трещины в грудной клетке тело испускало из себя мириады белëсых спор, которые ярко переливались в лучах заходящего солнца и летели вниз, разносимые потоками тёплого вечернего ветра.

Всем спасибо, все свободны!