LIS PUBLICA

Shingatsuru Сообщество: Бухта писателя Опубликовано 5 дней назад

Дело мадам Цитаты. Глава десятая

В которой хвост оказывается кистью, мир оживает, а люди созданы по образу и подобию

Закладка Вечного Чтения лежала в раскрытой книге «Алиса в Стране Чудес», страница 47, глава о Безумном Чаепитии. Она видела всё.

Видела, как библиотекарь-лис опустился на колени, держа в лапе пыль — всё, что осталось от кисти, сделанной из его собственной шерсти. Видела незавершённую фигуру на мольберте — женщину без второй руки, без ног, застывшую между существованием и небытием. Видела, как его хвост — роскошный, пушистый, оранжевый — дёрнулся за спиной, словно пытаясь привлечь внимание.

Видела, как он медленно повернул голову.

Посмотрел на хвост.

Потом на палитру с остатками красок.

Потом на незавершённую фигуру.

И Закладка прошептала слова Алисы, которые знала наизусть:

«Любопытнее и любопытнее!»

Потому что библиотекарь протянул лапу, схватил свой собственный хвост и окунул его в краску.

* * *
Я стоял на коленях посреди контурного мира, держа в правой лапе свой хвост.

Мой хвост.

Роскошный. Пушистый. Оранжевый. Предмет гордости. То, что развевается драматично, когда я вхожу в библиотеку. То, что я расчёсываю каждое утро. То, что делает меня лисом.

И я только что окунул его кончик в персиковую краску.

Шерсть впитала цвет мгновенно. Тёплая, мягкая, живая — она стала кистью. Лучшей кистью, чем та, что я сделал из выдернутой шерсти. Потому что эта кисть была частью меня. Живой. Чувствительной.

Я не отрывал её. Не ломал. Просто использовал.
— Ладно, — прошептал я, глядя на разноцветный кончик хвоста. — Ладно. Я официально сошёл с ума. Но мир не спасают вменяемые.

Уши встали торчком. Усы перестали дрожать.

Я поднялся на лапы, держа хвост как кисть — неудобно, странно, абсурдно, но работает.

Подошёл к мольберту.

Посмотрел на незавершённую фигуру женщины.

Обмакнул кончик хвоста в краску снова — персиковую, для кожи.

И продолжил.

* * *
Рисовать хвостом было... иначе.

Не руками. Не пальцами. Хвостом.

Я чувствовал каждый мазок. Каждое прикосновение к дереву мольберта отдавалось в позвоночнике, в основании хвоста, в самой сути меня.

Это было интимно. Почти неприлично.

Но работало.

Вторая рука женщины. Я водил хвостом по крышке-мольберту, и линия появлялась — плавная, живая, тёплая. Локоть. Предплечье. Запястье. Пальцы.

Рука завершена.

Туловище. Живот, бёдра — мазки ложились один за другим, хвост скользил по дереву как по шёлку.

Ноги. Длинные линии вниз. Колени. Икры. Ступни.

Я рисовал быстро, не думая, позволяя хвосту двигаться инстинктивно. Художник и инструмент — одно целое.

Последние детали. Волосы — коричневая краска, лёгкие штрихи. Глаза — чёрные точки. Рот — тонкая линия улыбки.

Женщина ожила.

Фигура на мольберте стала цельной. Завершённой. Реальной.

Я отступил на шаг, тяжело дыша, хвост всё ещё в лапе, разноцветный от красок.

Мужчина и женщина стояли рядом на картине. Два человека. Венец творения.
— «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею,» — процитировал я, голос дрожал. — «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой.»

Маятник тикнул.

Один раз.

ТАК.

День шестой завершён.

Тишина.

Я стоял, держа испачканный хвост, глядя на картину.

Всё нарисовано. Весь мир. Шесть дней творения. За одну ночь.

Осталось одно.

День седьмой.

Я произнёс слова медленно, торжественно:
— «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал.»

Почил.

Отдохнул.

Я опустил хвост. Отпустил его. Он упал за спину, тяжёлый, мокрый от красок, липкий.

Опустился на колени снова.

Закрыл глаза.
— «И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал,» — прошептал я.

Покой.

Тишина.

Завершённость.

Семь дней.

Творение окончено.

Я сидел, не двигаясь, не дыша почти, ожидая.

Что будет?

Сработало ли?

Спасён ли мир?

Или...

И тут мир вокруг меня выдохнул.

* * *
Это началось с цвета.

Контурные линии, которые окружали меня — чёрные, тонкие, двухмерные — вспыхнули.

Не постепенно. Мгновенно.

Как будто кто-то включил свет во вселенной.

Линии налились цветом. Дома стали красными, коричневыми, серыми — настоящими. Улицы заасфальтировались под моими лапами. Деревья позеленели, ветви обросли листьями. Небо засинело, облака побелели.

Двухмерный чертёж превратился в трёхмерную реальность.

Я вскочил на лапы, уши встали торчком, хвост (липкий, грязный, но живой) распушился.

Мир оживал.

Цвета вспыхивали один за другим — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, фиолетовый. Радуга разлилась по реальности, заполняя пустоту, которую оставил Пожиратель Слов.

Дома обрели объём. Окна засверкали стеклом. Двери заскрипели на петлях. Крыши покрылись черепицей.

Деревья выросли из земли, корни ушли вглубь, ветви поднялись к небу. Листья зашелестели на ветру, которого ещё не было, но который вот-вот должен был появиться.

И он появился.

Ветер.

Тёплый, мягкий, пахнущий... чем-то.

Я принюхался, нос задёргался.

Мандарины.

Запах мандаринов разлился по воздуху — сладкий, цитрусовый, праздничный. Запах Рождества, запах зимы, запах детства.

Потом — ель.

Хвоя, смола, лес. Запах ёлки, украшенной игрушками, стоящей в гостиной, окружённой подарками.

Потом — корица.

Пряная, тёплая, уютная. Запах пирогов, глинтвейна, печенья.

Я вдохнул глубоко, и слёзы навернулись на глаза.

Рождество.

Мир пах Рождеством.

Звуки начали появляться.

Тиканье часов — не концептуальное, а настоящее. Где-то вдали пробили куранты.

Смех. Детский смех, звонкий, радостный.

Колокола. Церковные колокола, звонящие в полночь.

Музыка. Рождественская мелодия, тихая, но ясная — «Тихая ночь, святая ночь».

Голоса. Люди разговаривали, пели, звали друг друга.

Мир наполнялся жизнью.

И тут я увидел их.

Духов.

Они появлялись из ниоткуда, материализуясь в воздухе как дым, как свет, как сама магия.

Духи домов — маленькие, светящиеся, с крылышками. Они кружились вокруг зданий, касались стен, и дома светились изнутри тёплым жёлтым светом. Окна загорались. Камины трещали дровами. Двери открывались, выпуская тепло.

Духи деревьев — высокие, тонкие, с корой вместо кожи и листьями вместо волос. Они обнимали стволы, и деревья расцветали. Яблони покрывались плодами. Дубы роняли жёлуди. Берёзы шелестели серёжками. Ненадолго, но в этом мире наступила весна в Рождественскую ночь.

Духи слов — невидимые, но ощутимые. Они шептали, и в воздухе появлялись буквы, складывающиеся в слова, в предложения, в истории. Вывески на магазинах засветились. Книги на полках раскрылись. Газеты взлетели на ветру.

Духи праздника — весёлые, шумные, танцующие. Они носились по улицам, украшая всё гирляндами, мишурой, огоньками. Фонари зажглись. Ёлки выросли на площадях. Снег начал падать — мягкий, белый, волшебный.

Магия вернулась.

Не просто вернулась. Взорвалась.

Мир, который был стёрт до чертежа, до замысла, до ничего — теперь был переполнен магией. Ярче, чем раньше. Живее. Реальнее.

Я стоял посреди всего этого великолепия, и сердце колотилось как бешеное.

Сработало.

Я спас мир.

Я...

И тут я почувствовал холод.

* * *
Он пришёл откуда-то сбоку. Не спереди, где всё сияло и пахло мандаринами. Сбоку. Из тени.

Холод, который не был частью Рождества.

Я повернул голову, уши дрогнули.

В переулке, между двумя ожившими домами, двигалась тень.

Не обычная тень. Не тень от фонаря или дерева.

Живая тень.

Она скользила по стене, извивалась, росла. Из неё высовывались... руки? Когти? Щупальца?

Я сделал шаг назад, хвост прижался к ногам.

И тут понял.

Магия вернулась.

Вся магия.

Не только светлая. Не только добрая. Не только духи домов и праздников.

Тёмная тоже.

Злые духи. Существа, которые жили в тенях, в холоде, в страхе. Они тоже проснулись.

Потому что нельзя вернуть одно без другого.

Свет и тьма.

День и ночь.

Добро и зло.

Баланс.

Тень в переулке зашипела — звук был как царапанье когтей по стеклу — и отступила глубже, в темноту.

Она не нападала. Пока. Просто была.

Напоминая.

Что мир не только свет.

Что магия не только радость.

Что с возвращением жизни вернулась и смерть.

Я проглотил комок в горле, уши прижались.
— Ладно, — прошептал я. — Отмечено. Злые духи тоже здесь. Замечательно. Просто замечательно.

Хвост дёрнулся нервно.

Но я отвернулся от тени. Посмотрел на площадь, залитую светом, наполненную музыкой и смехом.

Мир был спасён.

Даже если он не был идеальным.

Даже если тени вернулись вместе со светом.

Он был жив.

И это того стоило.

Я сделал глубокий вдох, вдыхая запах мандаринов и ели, и улыбнулся.

* * *
Потом я услышал голоса.

Не духов. Не музыки.

Людей.

Я повернулся.

Из домов выходили люди. Ожившие. Материализовавшиеся. Те, кого я нарисовал как концепты, теперь ставшие реальными.

Мужчины, женщины, дети. Они шли по улицам, смеялись, обнимались, праздновали Рождество.

Я улыбнулся, уши встали торчком.

Получилось. Они живы. Они настоящие.

Сделал шаг ближе, чтобы рассмотреть их получше.

И замер.

Потому что они были...

Лисами.

Все.

До единого.

Не люди. Антропоморфные лисы.

Двухметровые, как я. В одежде. Двуногие. Говорящие. Но с мордами, ушами, хвостами.

Рыжие, серые, чёрные, белые — разные окрасы, разные узоры. Но все лисы.

Я стоял, уставившись на толпу лисо-людей, и чувствовал, как мир плывёт.
— Что... — начал я, голос сорвался. — Что я наделал?

Уши прижались к голове. Хвост распушился от паники.

Я нарисовал людей. Людей. Homo sapiens. Венец творения. Не лисов!

Почему они все лисы?!

Я развернулся, побежал обратно к мольберту (который всё ещё стоял посреди площади, крышка сундука с картиной).

Посмотрел на изображение.

Мужчина и женщина, которых я нарисовал.

И увидел.

Их кожа.

Персиковая краска, которой я их раскрасил.

Она была покрыта... шерстью.

Тонкими рыжими волосками.

Моей шерстью.

Из кисти, которую я сделал. Из шерсти, которую выдернул из груди. Шерсть попала в краску, смешалась с ней, стала её частью.

И когда я рисовал людей этой краской...

Я передал им свою суть.

Свою лисность.
— О боже, — прошептал я, опускаясь на колени перед мольбертом. — О боже. Я создал мир, населённый лисами.

Я посмотрел на свой хвост. Испачканный, разноцветный, липкий от красок.

Потом на толпу лисо-людей на площади.

Потом снова на картину.

И засмеялся.

Тихо сначала. Потом громче. Потом истерично.

Я сидел на контурной (теперь настоящей) земле посреди ожившего города, окружённый антропоморфными лисами, и смеялся до слёз.
— Я спас мир, — сказал я сквозь смех, вытирая глаза лапой. — Я спас чёртов мир. Дорисовал его из ничего. По Библии. Строго по инструкции.

Вдох.
— И случайно превратил всех людей в лисов.

Ещё один вдох.
— Потому что рисовал своей шерстью.

Я упал на спину, раскинув лапы, глядя в небо (настоящее, синее, с облаками и звёздами).
— Клянусь всеми библиотеками, — прохрипел я, — если об этом узнает Морриган, она будет смеяться вечность. Буквально. Потому что я теперь бессмертен.

Хвост (грязный, несчастный, героический) вяло шлёпнулся рядом.

Моя гордость.

Моя пушистая, роскошная, оранжевая гордость.

Теперь — радужное месиво из персикового, коричневого, белого, чёрного, розового.

Я посмотрел на него с нежностью и отчаянием.
— Мой хвост, — прошептал я. — Мой прекрасный хвост. Ты был произведением искусства. А теперь ты... палитра.

Хвост не ответил. Он просто лежал, липкий и разноцветный, напоминая о жертве.

Я вздохнул.
— Но ты спас мир. И нас за одно. Так что... спасибо. Я думаю.

Закрыл глаза.

Усталость навалилась разом. Не просто физическая. Душевная. Эмоциональная. Экзистенциальная.

Я не чувствовал себя героем.

Герои не валяются на земле с испачканным хвостом, смеясь как безумные.

Герои не случайно превращают всё человечество в лисов.

Герои не жалеют свою пушистую гордость больше, чем радуются спасению вселенной.

Я был просто библиотекарем.

Который делал, что мог.

С тем, что было.

И как-то справился.

Не элегантно. Не идеально. Но справился.

— Я не герой, — сказал я вслух, глядя в небо. — Я просто лис с грязным хвостом, который очень хочет домой, принять ванну и никогда больше не рисовать.

Но мир был спасён.

Четвёртый мир.

Ещё один разлом залатан.

Ещё один шаг к финалу.

Я лежал ещё минуту, слушая рождественскую музыку, вдыхая запах мандаринов, чувствуя, как магия пульсирует в воздухе (светлая и тёмная, добрая и злая, в балансе).

Потом медленно сел.

Достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.

Четвёртая точка — «Мир-Концепт» — изменилась на «Мир Лис» и светилась ярко-зелёным.

Выполнено.

Пятая точка мигала тревожно: «Последний разлом. Координаты нестабильны. Пожиратель Слов ждёт?»

Под картой новая запись:
«Четыре из пяти разломов залатаны. Один остался. Финальный. Там, где всё началось. Там, где всё закончится. Спеши. Время.»

Я закрыл книгу.

Посмотрел на площадь, полную лисо-людей, празднующих Рождество в мире, который я нарисовал.

Посмотрел на свой хвост — липкий, разноцветный, жалкий.

Посмотрел на мольберт с картиной, на которой был весь мир.
— Один мир остался, — сказал я тихо. — Последний. Финальный.

Встал, опираясь на старый маятник-трость.

И в этот момент портал открылся.

Не спиральный, как раньше.

Не вращающийся.

Разлом.

Настоящий разлом в реальности.

Он появился посреди площади — трещина в воздухе, сквозь которую сочилась тьма и голод.

Я узнал этот голод.

Пожиратель Слов.

Он был там. За порталом. В последнем мире.

Ждал.

Финальная встреча.

Я сжал трость-маятник, уши встали торчком, хвост (несмотря на липкость) выпрямился.
— Ладно, — сказал я, глядя в разлом. — Пятый мир. Последний разлом. Дух Прошлого Рождества.

Сделал шаг к порталу.
— Я иду.

Шагнул в разлом.

Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось —

И я оказался где-то ещё.

В последнем месте.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.