Просто маленькая зарисовка из жизни. Пришёл к нам новенький в коллектив. Совсем молодой паренёк - 23 года. Вводим мы его, значит, с моим старшим коллегой в курс дел. Всё показываем рассказываем. Коллега, как и я, большой любитель кино. И мы с ним оба вполне уважаем, в том числе, Гая Ричи. И конечно же такую классику как Художественный фильм "Спиздили" Большой куш.
Просматривая списки контактов и рабочие чаты, новичок наталкивается на контакт нашего представителя в Томске. А записан он у нас не как Иванов Александр Михайлович , а просто как "Саня Томский"
"А это кто? Томский. Это у него фамилия такая?" - вопрошает новенький. Секундная пауза.
И тут мой коллега рожает шутку. "Просто - говорит, - его родители вместе летели на самолёте, когда тот разбился. А потом назвали его как тот самолёт, который был томский.
Ещё секунда и мы начинаем дико ржать. А новичок, ничего не понимая, хлопает ресницами:) Забавно, когда есть люди, с которыми ты в одной теме. Ну а молодёжь совсем не знает классики:)
Давайте пересмотрим какое-нибудь хорошее кино, пока выходной не закончился:)
Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.
Скрудж поднялся. Вокруг него вспыхнули последние символы — римские цифры, светящиеся круги, стрелки часов, складывающиеся в слова:
«Золотые зубы в ряд,
Крутятся, но не едят.
Время двигают вперёд,
В Судный День конец придёт.»
Я записал, уши встали торчком:
— Шестерёнки. Золотые шестерёнки Судного Дня.
— Да, — Скрудж кивнул. Под загадкой появилось последнее указание:
«Ищи там, где время тикает по кругу.»
Я закрыл блокнот, убирая его в карман. Хвост подёргивался — не от волнения, от чего-то другого. Предчувствия.
— Где время тикает по кругу, — повторил я. — Циклично. По замкнутому пути.
— Да, — Скрудж посмотрел на меня долгим взглядом. — Но будьте осторожны. Это место... другое. Опаснее предыдущих. Время там не просто движется. Оно считает. Отсчитывает. Тикает концу.
Я поправил монокль, нос дёрнулся:
— К какому концу?
— К Судному Дню, — Скрудж произнёс это тихо, почти шёпотом. — К моменту, когда все часы остановятся. Когда время кончится. Шестерёнки названы так неспроста. Они отсчитывают последние мгновения этого мира.
Тишина.
Я сжал трость-маятник (старую) в левой лапе, новый маятник держал в правой. Оба были тёплыми, живыми почти.
— Тогда мне лучше поторопиться, — сказал я. — Чем меньше времени до конца, тем важнее его спасти.
Скрудж почти улыбнулся — первая настоящая улыбка за всё наше знакомство:
И потом — дальше. К другим мирам. К другим разломам.
К финалу.
Я шагнул в ночь (или день, или что там было за дверью — в Мире Циклического Времени это всё ещё было загадкой).
* * *
Я вернулся к берегу Моря Времени.
Волны всё ещё текли — приливы и отливы, ускорение и замедление, туда-сюда, сюда-туда. Но теперь я понимал их ритм. Чувствовал. Два маятника в моих лапах резонировали с морем, настраивались на его частоту.
Я стоял на песке (который мерцал странно, переливаясь оттенками времени) и смотрел вдаль.
Море простиралось до горизонта.
Но теперь, в центре, там, где раньше был пустой горизонт, я видел что-то.
Острова.
Нет, не острова.
Шестерёнки.
Огромные золотые шестерёнки торчали из воды как скалы. Десятки их. Может, сотни. Разного размера — от маленьких (с карету) до гигантских (с дом). Все золотые, все зубчатые, все вращающиеся.
Медленно. Размеренно. Тикая.
Одни вращались по часовой стрелке. Другие — против.
И я понял, как добраться до центра.
Нужно было прыгать. С шестерёнки на шестерёнку. Как по ступенькам. Как по мосту из вращающихся островов.
Я взмахнул новым маятником — море подчинилось, расступилось, образуя путь к первой шестерёнке.
Шагнул в воду.
Время обхватило лапы, но не тянуло, не сопротивлялось. Я управлял им. Носитель маятников. Властелин этого моря.
Дошёл до первой шестерёнки, запрыгнул на неё.
Золотой металл под лапами был тёплым, шершавым, живым почти. Шестерёнка вращалась медленно — по часовой стрелке.
И мир вокруг меня дёрнулся.
* * *
Я стоял на шестерёнке.
Но рядом со мной, на соседней шестерёнке (которая вращалась быстрее), стоял я.
Другой я.
Моложе. Лет на десять моложе, может. Шерсть чуть рыжее, уши чуть острее, хвост чуть пушистее. Глаза — ярче, любопытнее.
Он смотрел на меня и улыбался:
— Ты постарел, — сказал молодой-я. — Но монокль всё ещё носишь. И плащ. Хорошо.
Я моргнул:
— Ты...
— Ты, — он кивнул. — Десять лет назад. Или вперёд. Зависит от направления вращения.
Шестерёнка подо мной сделала полный оборот — 360 градусов.
И я почувствовал, как что-то ушло.
Год. Один год моей жизни. Потерян. Стёрт. Шестерёнка, вращающаяся по часовой, забрала его.
Молодой-я исчез.
Я стоял один, тяжело дыша, уши прижались.
Один оборот — один год.
Скрудж не предупредил. Или предупредил, но я не понял.
Шестерёнки не просто вращались. Они считали. Отсчитывали жизнь.
По часовой — минус год.
Против часовой — плюс год.
Я посмотрел вперёд. Путь к центру лежал через десятки шестерёнок. Одни по часовой, другие против. Нужно было балансировать. Выбирать. Терять годы на одних, получать на других.
Хвост подёргивался от неопределённости.
Но выбора не было.
Я прыгнул на следующую шестерёнку.
* * *
Она вращалась против часовой.
Мир вспыхнул.
Я постарел. Мгновенно. Год добавился к моему возрасту. Спина чуть согнулась. Шерсть чуть поседела. Дыхание стало чуть тяжелее.
И рядом, на другой шестерёнке, стоял я.
Старше. Лет на двадцать старше. Седой. Усталый. Опирающийся на трость сильнее, чем нужно.
Он смотрел на меня с грустью:
— Ты ещё молод, — сказал старый-я. — Наслаждайся. Пока можешь.
— Я... — начал я.
Шестерёнка завершила оборот.
Старый-я исчез.
Я прыгнул дальше.
* * *
Следующая шестерёнка. По часовой. Минус год.
Я стал моложе. Энергичнее. Хвост выше, уши острее.
Молодой-я появился снова:
— Впереди ещё столько времени!
Исчез.
Следующая. Против часовой. Плюс год.
Постарел. Устал. Шерсть поседела чуть больше.
Старый-я:
— Времени так мало...
Исчез.
Ещё шестерёнка. И ещё. И ещё.
Я прыгал с острова на остров, терял годы и получал их обратно, видел себя молодым и старым, полным сил и изможденным.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Как маятник. Как волны. Как сама жизнь.
Молодость и старость. Начало и конец. Энергия и усталость.
Всё качается. Всё вращается. Всё тикает.
И с каждым прыжком я видел себя. Разного. Множество версий, множество возрастов.
«Нас всегда было двое,» — вспомнились слова из песни, которую я когда-то где-то слышал.
Но версии исчезали. Одна за другой. Растворялись после каждого оборота.
Молодой я. Старый я. Средний я. Совсем юный я. Древний я.
Все исчезали.
«А теперь только я.»
Я прыгнул на последнюю шестерёнку — огромную, центральную, вращающуюся медленнее всех остальных.
И остался один.
На берегу золотого острова, окружённого морем времени.
Впереди, в центре шестерёнки, стоял человек.
* * *
Высокий, худощавый, в викторианском костюме. Волосы тёмные, зачёсанные назад. Лицо умное, задумчивое, с лёгкой улыбкой. Глаза — серые, глубокие, видящие слишком многое.
В руках он держал книгу. Не простую. «Алиса в Стране Чудес». Первое издание. С иллюстрациями Тенниела.
Он поднял голову, увидел меня, улыбнулся шире:
— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Путешественник между мирами. Носитель двух маятников. — Голос был мягким, но сильным с английский акцентом. — Добро пожаловать.
Я остановился, уши встали торчком. Хвост замер.
— Вы... — начал я, но уже знал. — Льюис Кэрролл.
— Льюис Кэрролл, — он кивнул. — Чарльз Лютвидж Доджсон, если точнее. Математик. Писатель. Фотограф. — Пауза. — И само Время.
Он закрыл книгу, положил на золотую поверхность шестерёнки.
— Точнее, я — Время этого мира. Я пишу истории о времени. О том, как оно течёт неправильно, закручивается, останавливается, ускоряется. О Белом Кролике, который вечно опаздывает. О Безумном Шляпнике, с которым Время поссорилось. О девочке, которая падает в нору и обнаруживает, что время — относительно.
Он сделал шаг ближе:
— Вы прочли мою книгу. Вы и закладка цитировали её. «У нас всегда время пить чай.» Помните?
Я кивнул, нос дёрнулся:
— Помню.
— Хорошо, — Кэрролл улыбнулся. — Тогда вы понимаете, что время — не враг. Время — это возможность. Каждая секунда, каждая минута, каждый час — возможность прожить, прочесть, понять что-то новое.
Он повернулся, и я увидел, что позади него лежит предмет.
Блок золотых шестерёнок.
Размером с большую книгу. Может, чуть больше. Сложный механизм из десятков шестерёнок, сцепленных друг с другом, образующих единое целое. Золото сияло, металл был тёплым, живым. Сердце часов. Механизм Судного Дня.
Я сделал шаг вперёд:
— Мне нужны эти шестерёнки.
— Знаю, — Кэрролл кивнул. — Чтобы починить часы. Чтобы закрыть разлом. Чтобы спасти этот мир от Пожирателя Слов. Благородная цель.
Он присел на корточки, коснулся шестерёнок:
— Но всё имеет цену. Особенно в Мире Циклического Времени, где каждая секунда на счету. Вы прошли через шестерёнки-острова. Потеряли годы, получили их обратно. Балансировали на грани молодости и старости. Видели себя разным.
Он поднял голову, посмотрел на меня:
— Что вы готовы отдать за шестерёнки Судного Дня?
Тишина.
Вокруг тикало. Море шумело. Шестерёнки вращались. Время текло.
Я думал.
Что я могу отдать?
Воспоминание? Нет. Я только что вернул одно, отдавать другое — слишком больно и банально.
Имя? Нет. Реджинальд Фоксворт Третий — это не просто имя. Это личность, история, достоинство.
Годы жизни? Сколько? Десять? Пятьдесят? Столетие?
Монокль? Чайник? Зефирки?
Что достаточно ценно, чтобы купить последнюю часть механизма, который спасёт мир?
И тут меня осенило.
Я усмехнулся. Усы подёрнулись от хитрости, которая была бы достойна самого лиса.
— Один день, — сказал я.
Кэрролл нахмурился:
— Один день? Из всей вашей жизни? Это... мало.
— Не просто день, — я поправил монокль, хвост выпрямился. — Один конкретный день. День, когда я умру.
Тишина стала абсолютной.
Кэрролл смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул:
— Умно. Очень умно. — Он встал. — Вы отдаёте последний день своей жизни. День смерти. День, когда ваша история должна закончиться.
— Да, — подтвердил я.
— Вы понимаете последствия?
— Да, — я сделал глубокий вдох. — Без последнего дня... я никогда не умру. Буду жить вечно. Без конца. Без финала. Без покоя.
Кэрролл подошёл ближе, заглянул мне в глаза:
— Вечность, мистер Фоксворт. Не метафора. Не преувеличение. Вечность. Вы будете жить, пока существует время. А время существует, пока существует вселенная. Вы видели Эбенезера Скруджа. Видели, что делает с человеком невозможность умереть. Вы уверены?
Я думал о Скрудже.О его проклятье. О его изможденности. О голоде без еды. О жажде без воды. Об усталости без сна.
Но я думал и о другом.
О книгах, которые ещё не прочитаны. О мирах, которые ещё не спасены. О словах, которые ещё не написаны.
«Больше времени для чтения,» — подумал я с усмешкой.
А еще я думал о друзьях. О тех, кто верил в меня. О… Морриган.
— Уверен, — сказал я твёрдо.
Кэрролл молчал. Потом протянул руку:
— Тогда отдайте. День смерти. Последнюю страницу вашей истории. Финал, который никогда не будет написан.
Я взял его руку.
И почувствовал, как что-то ушло.
Не больно. Не страшно. Просто... пусто. Словно кто-то вырезал последнюю главу из книги моей жизни. Оставил обрыв. Незаконченность.
Я отпустил руку Кэрролла, почувствовав, как тяжесть лет уходит из моего, отныне, вечно молодого организма.
Он кивнул:
— Сделано. Вы больше никогда не умрёте, Реджинальд Фоксворт Третий. Поздравляю. Или соболезную. Не уверен, что правильнее.
Он наклонился, поднял блок золотых шестерёнок, протянул мне:
— Ваша плата принята. Шестерёнки Судного Дня — ваши. Чините часы. Закрывайте разлом. Спасайте мир.
Я взял блок. Тяжёлый, тёплый, живой. Шестерёнки тихо тикали в моих лапах, отсчитывая время, которое теперь было бесконечным для меня.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодарите, — Кэрролл покачал головой. — Вы заплатили. Честно. Хитро, но честно. — Он усмехнулся. — Вы и правда лис. В лучшем смысле этого слова.
Он поднял книгу — «Алису» — раскрыл на случайной странице, прочёл вслух:
«— Не могу поверить! — сказала Алиса.
— Не можешь? — переспросила Королева с жалостью. — Попробуй ещё раз: сделай глубокий вдох и закрой глаза.
— Нет, это бесполезно, — сказала Алиса. — Нельзя поверить в невозможное.
— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоём возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! Иногда я успевала поверить в шесть невозможных вещей до завтрака!»
Он закрыл книгу, посмотрел на меня:
— Вы только что сделали невозможное, мистер Фоксворт. Отдали смерть, чтобы спасти жизнь. Купили вечность, чтобы починить время. — Он кивнул с уважением. — Идите. Часы ждут. Скрудж ждёт. Мир ждёт. Пожиратель Слов не ждёт.
Я кивнул, хвост выпрямился.
Повернулся, держа блок шестерёнок в одной лапе, оба маятника в другой.
И пошёл обратно.
По шестерёнкам-островам. Прыгая, балансируя, теряя и получая годы (которые теперь были бесконечны).
Молодой-я и старый-я больше не появлялись.
Я был один.
«А теперь только я.»
Навсегда.
* * *
Я вернулся в башню с последней частью.
Скрудж стоял у сломанных часов, в той же позе, застывший во времени.
Он поднял голову, когда я вошёл. Увидел блок шестерёнок. Увидел моё лицо.
— Нашли, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Нашёл, — я положил блок на пол рядом с другими частями. Стрелки. Маятник. Шестерёнки. Всё собрано.
Скрудж посмотрел на меня долго:
— Что вы отдали?
Я усмехнулся устало, уши опустились:
— День. Последний день. День, когда должен был умереть.
Скрудж побледнел (ещё больше, что казалось невозможным):
— Вы... вы отдали смерть?
— Да.
— Значит, теперь вы...
— Буду жить вечно, — закончил я. — Как вы. Но по другой причине. Вы прокляты. Заперты в одной точке, без возможности что-то делать. Я просто... заплатил, но я свободен во всём.
Скрудж молчал. Потом тихо произнёс:
— Прости.
— Не надо, — я покачал головой. — Я выбрал. Осознанно. — Хвост подёргивался. — Больше времени для книг, приключений. Единственное проклятье моего бессмертия — я не буду стареть, пока стареют мои близкие и друзья. Но я и так живу дольше, чем большинство посетителей моей библиотеки.
Скрудж грустно улыбнулся.
Он посмотрел на три части, лежащие на полу. Потом на сломанные часы над нами.
— Пора, — сказал он.
— Пора, — согласился я. — Чиним?
— Не вы, — Скрудж покачал головой. — Я.
Я нахмурился, усы подёрнулись:
— Что?
Скрудж шагнул к центру зала. Встал под часами, там, где когда-то был маятник, там, где зиял разлом.
— Я сломал эти часы, — сказал он тихо. — Я убил Настоящее. Я разрушил время этого мира. Моя вина. Моя ошибка. Моё... преступление.
Он поднял руки, раскинул их в стороны:
— И теперь я исправлю. Единственным способом, который у меня есть.
Символы вспыхнули вокруг него — ярче, чем когда-либо. Римские цифры, стрелки часов, шестерёнки, пружины — всё закружилось, завертелось, образуя вихрь света.
— Я стану часами, — произнёс Скрудж, и голос его зазвучал эхом. — Я буду механизмом. Я буду Настоящим, которое убил. Я отсчитаю время, которое сломал. Пусть и на время, пока вы победите Пожирателя Слов, но сколько времени вам на это понадобится?
И началась трансформация.
* * *
Тело Скруджа изменилось.
Кожа затвердела, потемнела, стала металлической. Бронза, медь, сталь — разные оттенки, разные текстуры. Руки вытянулись, пальцы срослись, превратились в стрелки — длинные, острые, безжалостно точные.
Ноги погрузились в пол, стали опорами, колоннами, держащими весь механизм.
Грудь раскрылась, обнажая внутренности — не органы, а шестерёнки. Десятки, сотни шестерёнок, вращающихся, сцепленных, тикающих. Сердце стало осью, центром, от которого всё зависело.
Голова откинулась назад, волосы превратились в римские цифры, вырастающие из черепа как корона. Глаза стали циферблатами, показывающими время — разное время, множество времён одновременно.
Рот открылся, и из него вырвался звук:
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Скрудж стал Часами.
Живыми Часами. Огромными, сложными, бьющимися.
И три части на полу ожили.
Стрелки взлетели, притянутые невидимой силой. Впились в руки-стрелки Скруджа, слились с ними, стали одним целым. Бронзовая и медная стрелки заняли свои места.
Маятник взлетел следом. Подвесился к оси-сердцу, начал качаться. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. Золотой грузик сверкал при каждом взмахе.
Блок шестерёнок Судного Дня поднялся последним. Развернулся в воздухе, засветился. И встроился в грудь Скруджа-Часов. Золотые зубья сцепились с бронзовыми и медными, образуя единый, сложный, невероятный механизм.
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Часы пошли. Время вернулось.
* * *
Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на трансформацию.
Скрудж больше не был человеком. Он был Часами. Механизмом высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в его груди. Стрелки двигались по окружности головы. Маятник качался в центре торса.
И он был живым.
Глаза-циферблаты смотрели на меня. Узнавали.
Рот-механизм открылся, и голос прозвучал — эхом, многослойно, словно говорило само Время:
— Идите, ТИК, библиотекарь, ТАК, спасайте, ТИК, другие миры, ТАК, я, ТИК, буду здесь, ТАК, отсчитывать, ТИК, держать, ТАК, Настоящее, ТИК, пока, ТАК, вы не вернётесь…
Хаос прекратился. Люди перестали мчаться или застывать. Они просто шли. Нормально. Линейно. Время текло правильно — вперёд, секунда за секундой, минута за минутой.
Здания перестали мерцать. Фонтан на площади бил водой, которая падала вниз, как и должна. Птицы летали с обычной скоростью.
Небо стало одним цветом — вечерним, золотисто-синим, красивым.
Мир Циклического Времени исцелился, становясь обычным миром.
Разлом закрыт.
Третий мир спасён.
Я стоял на площади, глядя на Спиральную Башню. Изнутри доносилось тиканье. Мерное, спокойное. Скрудж-Часы работали.
Отсчитывали Настоящее.
Держали время.
Пока я буду спасать остальные миры.
Хвост подёргивался от усталости и облегчения одновременно.
Я достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.
Третья точка — «Мир Циклического Времени» — светилась ярко-зелёным.
Выполнено.
Четвёртая точка пульсировала красным: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
Пятая точка мигала тревожно, надпись менялась: «Координаты недоступны. Критическое истончение.»
Под картой появилась новая запись:
«Три из пяти разломов залатаны. Два остались. Пожиратель Слов усиливается. Время на исходе. Спеши.»
Я закрыл книгу.
Усы подёрнулись от решимости. Уши встали торчком.
Впереди — ещё два мира. Ещё два разлома. И где-то там, в конце пути — Дух Прошлого Рождества. Существо, которое крадёт слова, чтобы спасти брата.
Трагедия, которую нужно остановить. Или исцелить. Или понять.
Портал открылся передо мной — спиральный, вращающийся, ведущий в неизвестность.
Я шагнул вперёд, держа старый маятник как посох.
Библиотекарь, который отдал смерть.
Лис, который будет жить вечно.
Герой, который спасает слова.
Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался где-то ещё.
Дисклеймер: чукча не писатель, просто тема отозвалась :)
Я иду на прогулку, когда в голове становится слишком тесно. Шаги, прохожие, автомобили, дома – это всё целиком заполняет меня и вытесняет дурные мысли. Страшные мысли. Я убегаю от этого, хотя бы ненадолго, и мне становится легче. Так было и в этот раз.
Уже вечер. Я шагаю, шагаю и шагаю. Телу становится легче, мышцы перестают быть такими зажатыми. В голове нет ничего, кроме музыки, что играет в моих наушниках. Как же хорошо и беззаботно, вот бы никогда не останавливаться! Самая сложная мысль – как обойти лужу, что разлилась на весь пешеходный переход.
И тут я почувствовала взгляд. Буквально затылком – ну, знаете, как будто волосы слегка приподнимаются? Кто-то явно пристально на меня смотрит.
Я убавила шаг. Музыка вдруг стала мешать, и я сняла наушники. Звуки города резко обрушились на меня. Ощущение никуда не исчезло. Я остановилась и обернулась. Сначала я не увидела ничего подозрительного. Обычные прохожие, не бросающие на меня взглядов даже вскользь. Я уже почти решила, что мне показалось.
И тут я увидела её.
Она стояла неподвижно и смотрела прямо на меня. Несколько мгновений я просто пыталась понять, откуда могу её знать. В ней было что-то знакомое: как она стоит, сунув руки в карманы, как хмурится, приподняв одну бровь, как чуть наклоняет голову вправо. И тут меня словно током ударило.
Это я.
Не просто кто-то похожий – действительно я. Те же чуть лохматые волосы, та же кофта на пару размеров больше необходимого, тот же рюкзак. То же уставшее выражение лица.
Когда она поняла, что я её заметила, то сделала несколько шагов навстречу. Я же поняла, что не могу пошевелиться. Словно бы всё то, что я выбрасывала из головы, от чего бежала, догнало меня и встало прямо передо мной.
– Далеко собралась? – спросила она.
Я не ответила, только попятилась назад, сбросив с себя оцепенение. Но она не позволила расстоянию между нами увеличиться и тут же сделала шаг.
И стало ясно: мне не убежать. Это та «я», что я всегда пытаюсь оставить позади. Со всеми моими сомнениями и страхом. С тяжёлыми воспоминаниями. Я сделала ещё шаг назад.
– Ты же понимаешь, что я всё равно последую за тобой? – тихо сказала она, вновь сократив расстояние между нами.
– Да, – практически беззвучно ответила я.
Это очевидно. Я могу ускориться, могу начать петлять по улицам, могу снова надеть наушники. Но она никуда не денется. Я никуда не денусь.
И я сделала шаг к ней навстречу. Она не шелохнулась.
– Зачем ты бежишь?
Я не нашлась, что ответить. Я часто повторяю, что «лечу голову», но ведь это неправда. Я просто бегу от себя.
Мы молча стояли. Несколько секунд, а может и минут – я не знаю.
– Я никуда не исчезну, – спокойно сказала она. – Даже если ты будешь идти без остановки.
– Знаю, – ответила я и сделала ещё шаг вперёд, сквозь неё.
На секунду всё исчезло: звуки, свет, ощущения. А затем вернулось. Только напротив никого уже не было.
И я пошла. Снова шаг за шагом. Мысли вернулись, но они не гнали меня вперёд, а шли рядом со мной.
Не знаю, как я здесь оказался, но это место мне определённо не нравится. Низкое небо, затянутое густыми тучами, голый кустарник, уходящий куда-то вдаль, по обеим сторонам дороги и, собственно, дорога. Необычная, покрытая не асфальтом, а словно бы пористой резиной поверх каменных плит. В наличии последних, впрочем, я не уверен.
Я не помню, как давно я иду по этой дороге. Не помню, откуда начал, и куда должен прийти. Однако, почему-то уверен, что идти нужно, и нужно именно туда, куда я иду.
Пейзаж вокруг не меняется. Солнца не видно, а рассеянный свет, пробивающийся сквозь тучи, не даёт никакого представления о времени суток: то ли ранний вечер, то ли позднее утро, то ли облачная пелена настолько густая, что полдень похож на сумерки. Продолжаю идти.
***
Обратил внимание, на свою одежду. Не знаю, что я ожидал увидеть, но то, что увидел, меня удивило. Кусок ткани, похожий на простыню, в который я завёрнут от плеч и примерно до колен. На ногах только сандалии из плотной вроде бы кожаной подошвы и сплетённых из растительных волокон ремешков. Больше ничего, но ощущение, что чего-то не хватает. Странно.
Несмотря на пасмурную погоду, я не мёрзну. Впрочем сказать, что мне жарко, тоже не могу. Мне... Хм... Пожалуй, самое правильное слово будет "никак". Словно бы тело утратило возможность чувствовать температуру окружающей среды. Почему-то я уверен, что раньше эта возможность у меня была.
***
Продолжаю идти. Начал чувствовать усталость, но тоже как-то странно. Вроде как головой понимаю, что устал. Ноги при этом не болят (а должны?) и не заплетаются. Решил, что успею отдохнуть позже, а пока идётся, буду идти.
****
Начал чувствовать жажду. Огляделся. Ничего похожего на воду не увидел: лужи, если они есть, надёжно скрывает кустарник. Он вообще скрывает всё. Колодца, водоколонки или хотя бы бутылки, которыми вроде бы должны быть усыпаны обочины, тоже не видно. Бутылка. Откуда я знаю, что это такое?
Начинаю уставать от глобального непонимания. Мозг пытается анализировать окружение, но в том то и беда, что анализировать попросту нечего. Дорога максимально ровная, даже выбоин нету. Кусты однообразны и бесконечны. Небо над головой демонстрирует градации серого и больше ничего. Где я? ГДЕ Я?!?
***
Ноги переставляю машинально. Настоящей усталости всё ещё нет, но и смысла, кроме как в тупой уверенности, что я должен идти, тоже нет. Жажда становится почти невыносимой. Слюна настолько густая, что при сглатывании застревает липким комком в горле. Кажется, что я всё готов отдать за глоток воды. Однако есть две проблемы:
1. У меня ничего нет;
2. Вокруг меня никого нет.
От злости кричу в месиво туч. Крик получается хриплым и обрывается кашлем. Однако, внезапно это помогает: чувствую облегчение, жажда постепенно проходит. Недоумение долго не оставляет меня. К нему примешивается смутное ощущение, что помимо жажды я должен испытывать ещё какое-то чувство. Но какое? Не могу вспомнить.
***
Чёрная вспышка, родившаяся в тучах, заливает всё вокруг тьмой. Что это? Ночь? Почему-то уверен, что там, где я был раньше, ночи были иными. Из ушей словно вынули беруши: слышу громкое однотонное пищание и чьи-то голоса. Кто-то всхлипывает.
***
Лежу. Смотрю в небо. Ощущаю затылком упругую твёрдость дороги. Что произошло? Не помню.
Пытаюсь встать, однако понимаю, что не могу пошевелиться. Тело меня не слушается. Единственное доступное мне движение — это смыкание век, хотя... Нет. Даже этого я, оказывается, сделать не могу. Странно, разве это не должно вызывать дискомфорт? Не вызывает.
***
Спина начинает болеть. Испытываю нестерпимое желание перевернуться на бок. Снова пытаюсь пошевелиться. По прежнему не могу.
Замечаю, что дорога подо мной словно продавливается. Спина в таком положении затекает ещё сильнее. Боль усиливается.
***
Я определённо проваливаюсь в дорогу. Или сквозь дорогу? Не уверен, как правильно. Ноги задираются выше головы и в какой-то момент, не контролируемые мной, складываются в коленях, почти ложась на живот. Голову всё сильнее пригибает к груди. Я лежу словно на дне гигантского мешка. Как бы в доказательство того, что я в мешке, горловина постепенно смыкается.
***
Я лежу согнутый в три погибели в багровой пустоте. Издалека практически на грани слышимости доносится гул. Он нарастает и постепенно заполняет собой всё пространство вокруг. Его основу составляет ритмичный низкий грохот, но поверх этого грохота слышатся шуршание, плеск, бульканье и другие звуки, названия которым я даже подобрать не могу.
***
Всё тело затекло и болит. В отчаянии я дёргаю ногой и с облегчением понимаю, что конечности вновь меня слушаются. Неуверенно и едва-едва, но я могу шевелиться. Первым делом я пытаюсь разогнуть ноги, но радость моя длится недолго, я упираюсь во всё ту же упругую твёрдость. Путём запредельных усилий умудряюсь таки перевернуться на бок. От этого, казалось бы несложного действия, накатывает усталость. Вместе с ней накатывает и злость. Я бью пяткой по стенке моей тюрьмы, и она вся внезапно приходит в движение, превратившись в гигантские качели. Меня мутит, но, как будто этого мало, усиливается гул. Он ввинчивается мне в уши, выдавливая остатки связных мыслей. Я открываю рот, чтобы закричать, но с ужасом понимаю, что в лёгких нет воздуха. Судорожно дёргаюсь в приступе неконтролируемого ужаса. Руками и ногами стучу в стенки ловушки пытаясь нащупать выход. В глазах плывёт. В уши с запредельной скоростью бьёт пульс.
Внезапно стенки моей странной тюрьмы расходятся. В глаза бьёт синий свет, а кожу обжигает космический холод. Я вдыхаю полной грудью и кричу. Кричу изо всех сил...
***
— Ну, что, пацан? У тебя получилось! Поздравляю и добро пожаловать в этот мир!
Пока @Tiamin где то прохлаждается, я решил принять вызов в mArt, но то как мне удобно, в именно "скетчи" рассказов. Итак тема первая Тайна.
Анатолий сидел и смотрел, как Антонина, пишет что то в тетрадку. Тетрадка была не простой, это как было принято было считать был дневник.
Учитель монотонно рассказывал материал, на улице был месяц май, но все мысли Анатолия были о том, что же девочка пишет в свой дневник. Точнее, о ком. Ведь и коту ясно, что девчонки в дневниках пишут о мальчиках. О мальчиках, которые обидели сегодня, которые помогли донести портфель. О мальчиках, которые тебе не нравятся и самое главное, о которых нравятся. Мысли то были максимально простые. Пишет ли она о нём и что. Посмотрел на часы, до конца урока оставалось ещё пол часа. Он постарался отвлечься, посмотрел в тетрадку, в книгу, на учителя. Периферийный зрением заметил какой то движение, повернул голову и заметил как Антонина, прям улыбку и возвращается к своей тайне. Мысли не заставили себя ждать. Это она на меня смотрела? А почему улыбалась? А почему быстро отвернулся и перестала улыбаться, когда он повернулся? Может это было не ему? Аааа как же сложно с девочками. В очередной раз подумал Анатолия и потихоньку достал свою игровую приставку, надо было отвлечься.. После был урок трудов, мальчики и девочки ходили в разные классы, а значит его ничто не отвлекало. Потом сидя в столовой он слышал, как девочки, в том числе и Антонина, обсуждали каких то певцов, которых крутили по ТВ. Оля, подружка Антонина понизив голос сказала -- Ох, как я люблю Серёжу, он такой красивый а как поёт. -- Серёжа? Да ну, вот Дима -- отвечала ей Света -- Ой девочки, ничего вы не понимаете, певцы это так. Не за правду, они даже поют часто не сами. А вот актёры..
Он постарался не слушать этих дурочек, надо же любить кривляк всяких, которых ты даже ни разу в жизни не видел, начал обсуждать с парнями новую игру, которую они недавно начали проходить.
В таком же примерно темпе прошло ещё три урока, можно было идти домой, всем кроме Антонины и Анатолия, так как они оставались последние для дежурства в классе. Он молча стал поднимать стулья, он молча взяла веник. Делали всё молча, темы для разговоры вроде как и не было. Он принёс ведро воды и стал наблюдать, как она моет полы, усевшись в стул учителя. -- Ой - резко сказала Антонина - что то живот схватило, я сейчас. Она бросила швабру с тряпкой и убежала. Он сидел, смотрел на ведро, было скучно. Пошёл поменять воду. Вернулся, посмотрел на половину не мытого класса и решил что время зря терять, взял швабру и начал мыть пол. Дойдя до крайнего ряда парт, на котором вечно сидят одни ботаники и отличники, он увидел сумку. Её сумку. Он только успел подумать, что наверное пару минут у него есть, ведь туалет был не рядом, а уже открывал её дневник. Первую запись он прочитал где то в середине. "13 Апреля. Серёжа думает, что я его люблю, а потому подарил мне шоколадку. Я конечно не стала отказываться, но его я конечно не люблю, как можно любить человека, которого зовут Серёжа?..." Так это не интересно, он перевернул пару страниц "18 Апреля. Порвала свои любимые колготки, попросила..." Опять не интересная хрень. "... Ох, я посмотрела новую серию, в ней Джаред такой офигенный, так хотела бы с ним увидеться. У нас были бы такие красивые дети.." -- Ну и дура- буркнул себе под нос Анатолий- он с другой стороны телевизора и о тебе даже не знает Он открыл новую страницу. "2 мая Этот день, изменил мою жизн..." Он не успел дочитать, так как услышал шаги, быстро закрыл и убрал назад. Буквально через секунду открылась дверь -- Ой, Толик, ты помог помыть пол, спасибо. -- Всё хорошо? - он постарался что бы голос звучал спокойно, но сердце готово было разбиться о грудную клетку. -- Да спасибо, бывает- она немного смутилась- я домою, поменяешь воду? Он равнодушно пожал плечами --Да без проблем И ушёл менять воду. Домыв кабинет, они закрыли его, отнесли ключ и пошли домой. Жили они в одном районе, в доме друг напротив друга. Именно, из-за этого, Анатолия и влюбился в Антонину. Окна её комнаты, выходили как раз на его сторону, а потому он мог за ней наблюдать. Как он поёт или танцует, как она убирается в комнате или играет в комп. А однажды он даже видел как она переодевалась не закрыв штору. Ох, он долго вспоминал эти моменты. -- Ты окончательно решил поступать в тот универ? - вдруг спросила она, когда они вышли из школы -- Да, а куда уже деваться? Экзамены выбраны, подготовился к ним. Так что специальность ясна, а это лучший универ в крае. -- Вот вот, в крае. За нашим краем мир не кончается. -- Может быть - равнодушно пожал плечами- но ты же вроде тоже собиралась туда же поступать? -- Ну да, собиралась -- Передумала? -- Да нет, просто задумалась вдруг - она замолчала, подбирая слова - что как будто, выбора больше -- Не, ты конечно права, выбора больше и все дела. Но мне что то не очень хочется ехать в столицу, а один регион не сильно отличается от другого, по уровню знаний. Ну так кажется -- Не сильно, но отличается. Да и как это узнать не попробовав? -- Так и что же ты хочешь делать? -- Пока не знаю, но думаю попробовать в Новосиб подать доки. -- Новосиб? Вот это ты близкий выбрала путь. -- Да вот вдруг поняла, что почему бы и нет? -- Вдруг? Это когда? -- Да, просто вдруг И замолчала. Они уже почти дошли до перекрёстка где их пути разойдутся и она вдруг спросила. -- А я помню ты раньше любил смотреть на звёзды, у тебя ещё остался телескоп? С виду обычный вопрос, может быть он и был обычным, но Анатолий чуть занервничал, ведь именно с его помощью он наблюдал за ней в окно -- Да, где то лежал. Он у меня простенький. -- Было бы здорово, как-нибудь посмотреть на звёзды. -- Боюсь максимум луна. -- Луна тоже хорошо - она остановилась на перекрёстке- ладно, спасибо что помог там помыть полы. И пока он соображал что ответить, она встала немного на носки и поцеловала его толи в щеку, толи в губы. И ушла. Он постоял, потрогал то место, которое она только что поцеловала и побрёл к себе. Есть не хотелось, он сел и сделал уроки, ну или попытался. Несколько раз бросал взгляд в то самое окно, но там было пусто. Как расправился с уроками, сделал несколько бутеров, три сейчас и пять на потом, потащил к компу и сел играть. Родители сегодня будут поздно, а потому никто точно не будет ему мешать. Через пару часов, он почувствовал позыв, а потому поставил игру на паузу, сходил в туалет и возвращаясь заметил что в том самом окне горит свет. Он, как обычно, сделал шаг влево, что бы спрятаться за шторой, потом сел в кресло и прильнул к окуляру своего детского телескопа. Увиденное заставило кровь приливать в область паха. Шторы на её окне были открыты, даже тюль. Она же в свою очередь была в одном нижнем белье и изогнувшись словно кошка копалась в комоде. После долгого выбора, она выпрямилась, потянулась, на губах появилась лёгкая улыбка. Она подошла к окну поближе, посмотрела как будто прям в глаза Анатолия и у него проскользнула мысль "Она знает, что я за ней смотрю". Как будто отвечая на его мысли она чуть кивнула, сняла лифчики, бросила его под ноги, чуть повернулась и надела какую то майку, которую видимо использовала как ночную рубашку. Потом бросив ещё один взгляд за окно, и наклонилась за лифчиком, майка которая и так ели прикрывала бёдра задралась ещё выше. Выпрямилась и закрыла шторы.
За комп он вернуться не смог. Убедившись, что представление закончилось, а он был уверен, что это представление для него, он спрятался за штору и занялся чем обычно занимаются парни его возврата в подобных ситуаций.
Лёг на кровать прокручивая в голове опять всё что увидел.. Понял, что необходимо повторить. Повторив, стало легче, голова прояснилась, но совсем немного.
Перед тем как уснуть, картина всё ещё проигрывалась в голове, он ещё раз повторил ритуал, обмылся и наконец то выключил комп. Уснуть получилось не сразу, он всё вспоминал вспомнил и вдруг, вспомнил одну деталь, под левой грудью был какой то странный символ, родимое пятно или шрам. А может татуировка. Он всё пытался вспомнить, но не получалось. Он решил забить, да и какая разница что находится под обнажённой грудью, девчонки, которая тебе нравится? Перед тем как сознание потухло, он пробормотал "полумесяц, растущий полумесяц"..
На следующий день, когда они встретились в классе, её поведение не изменилось, он тоже постарался сохранить невозмутимое лицо. Временами, он чувствовал, что за ним кто то наблюдает, но каждый раз не мог понять кто и поймать взгляд. Сам конечно он тоже наблюдал за ней, которая опять что то писала в свой дневник... Как же ему хотелось его прочитать, но добраться до него казалось не возможным.
После уроков, их пути разошлись, кто то пошёл на тренировку, кто то на дополнительные. Когда он вернулся домой, окно напротив было тёмным. Он включил комп, зашёл в игру, пока грузилась посмотрел в окно. Свет горел, она стояла у окна. Не шевелилась, как будто, чего то ждала. Может это какой то манекен? Подумал он вставая со стула и обходя окно к своему наблюдательному пункту. Нет, это был не манекен и не кукла, это балы она и смотрела прямо на него. На ней были кружевные чёрные трусики и майка. Она улыбнулась, и поманила его пальцев. Он медленно отошёл от окуляра и лёг на кровать, неужели это она ему? Спустя пары минут вернулся, она всё так же стояла, но уже была без футболки. И снова улыбнулась и поманила к себе. А к чёрту подумал он, схватил вещи и побежал. Позвонив в домофон, молча открыли, поднялся на этаж дверь была уже прикрыта. Он зашёл, свет был приглушен и услышал её голос -- Просто захлопни дверь, снимай обувь и проходи. Ты знаешь куда. Он сделал как было сказано, комнату он и правда знал. Оказавшись в её комнате он обратил внимание, что шторы были уже прикрыты, горело несколько свечей, вот и весь свет. Она лежала на кровати на ней снова была майка, на ногах чулки. -- А твои родители? -- Не важно, не помешают. Ну проходи, вот я, не уж то ты этого не хотел? -- Хотел конечно и хочу Он снял свою футболку, штаны и прилёг. Его обдало горячим воздухом и странным запахом. Пахло розами, но и чем то ещё.. Думать он про это конечно не стал, сжал её грудь, он немного вскрикнула --Ну ну, тише, вот так Показала она сжав его ягодицу и поцеловала его. Когда всё кончилось, она сидела на нём, и улыбалась. -- Спасибо, я надеюсь мы продолжим? Он не ответил, не успел, ведь она продолжила сама.
Спустя час, а может два он потерял время, после очередного соития, которое было странным, она его прям кусала, вгоняла свои ногти в его предплечья и шептала "мой", она встала и ушла в ванную, включилась вода. Хотелось спать, но его взгляд упал на пол. Рядом был рюкзак, а из него торчал уголок дневника. Он лениво отвернулся, думая какая уже разница что там было написано, после того что было. Но спустя пару минут, любопытство всё таки вернулось. Лег на живот, взял дневник и раскрыл. Постарался найти запись, на которой он остановился, кажется второе мая. 14 апреля, перевернул несколько страниц.. 18 апреля, опять перевернул, но уже чутка больше 30 апреля, опять перевернул.. 4 мая.. так хотел вернуться назад, но глаз зацепился за фразу ".. она конечно узнала, про нас и папу и ей это конечно не понравилось. Что же, пришлось с ней поговорить, жаль. Ведь когда то я её любила.."
Она так погрузился в чтение, что не услышал, как перестала литься вода, как спустя время открылась дверь и босые мокрые ноги ступали по полу. Он только почувствовал, как она легла на него сверху, мокрая немного скользкая и горячая. -- Ты не переживая, он был не важен, важен только ты Он не успел ничего ответить, в левом боку резкая боль и наступила темнота.
Я, Бонифаций Юлиан третий! Демон. 40 лет назад был отправлен на землю творить мелкие и большие пакости, проводить разведку и писать отчёты моему Темнейшему начальству, которые помогут моим собратьям, улучшить свою работу. Долгие годы я ответственно выполнял возложенную на меня миссию а потом мне надоело. Приняв облик кота я прибился к одной очень скандальной даме, с которой и жил последние годы. Она называет меня Боня третий. Потому что я у нее третий демонический кот, которого она взяла на передержку. А я называю ее старая перечница. Потому что она на нее похожа. Одним словом у нас полная гармония. ...Была гармония. Пока эта старая ведьма не укатила проведать родню, оставив меня одного. Я уже готовил список проказ которые обрушу на соседей, и в предвкушение потерал лапки пока не узнал страшное. ....
Личный архив, Бонифация Юлиана.
День первый.
Приходила риелтор, проверить всё ли с домом в порядке. Старая перечница сдала мой дом в аренду. Это вообще как?! А я? А, меня спросить ? Нет она что то такое упоминала, что один я не останусь. За мной будут присматривать. Но если ты сдаёшь мой дом, надо советоваться со мной! И главное кому сдала? Какой то писаке недоучке, которой надо в спокойной обстановке дописать роман. Что там она пишет? Фентези про КОГО? Демонов? Ну держись, дорогая! Я тебе устрою!
День второй.
Явилась! Худая как палка! Блондинка. С виду обычная девушка лет за тридцать. Не уродина! Зовут Лиза. Притащила с собой чемодан, две сумки и Ноутбук. А мне ты что ни будь привезла? Что? Кошачий корм? Сама его жри! Ну ничего мы с тобой ещё поквитаемся. На сколько ты приехала? Четырнадцать дней, да ты и трех тут не протянешь! Что в договоре? Присматривать за котом кормить и следить, что бы не сбежал?! Да ты сама, быстрей сбежишь! Вот же перечница - старая!
Нет, я видел странных людей, но эта кажеться совсем отбитая! Она привезла с собой постельное белье! Ты что думаешь у нас своего нет? ....А хотя правильно сделала. Щас мы его обновим! Ты только из комнаты уйди! И прощай, натуральный хлопок!
С нетерпением ждал когда Лиза ляжет в кровать. Долго ждал. Она вышла из ванной, зевнула выключила свет и улеглась. Я предвкушал.... Минуты две предвкушал, а потом усомнился в своих способностях. Неужели мало надудо́лил?! Впиталось что ли? Ааааа! Дура! Кто же так вскакивает?! Я чуть не обосрался! Хотя может зря....я ...не это.
День третий.
То что она спать легла в 12 ночи исключительно ее проблемы. А вставать надо с первой зорькой! Солнышко встало и ты вставай!
Как я пел! О, как я пел! Любой оперный певец, от зависти съел бы свою бабочку. Но Лиза кремень! Хоть бы хны. Правда храпеть начала, с ритма сбивает. Решил на дудолить ей в тапочки. А что?! Месть должна быть мокрой и холодной.....Слушайте, классные тапочки. Такие мягкие пушистые даже жалко дудолить... Ладно, пускай сегодня это будет халат.
Лиза встала, в двенадцать дня! В 12 ! Она что сова?! Фиг с ним что встала когда приличные люди на обед идут, так она одев халат даже не заметила моей мести! ...Это как!?
Ненормальная! Ты если сама ничего не жрёшь и пытаешься только кофе, так не забывай что в условия аренды включено заботиться о коте! Ты меня кормить собираешься?! А то я, за себя не ручаюсь.
Интересно, мне за чтётся что со мной жила сумасшедшая?! Она пошла есть в шесть вечера. Мало того что пол дня шаталась без дела, то по дому то по двору, так потом ещё и книжку села читать. Я чуть не сдох от голода! Пришлось жрать голубей. Птицы мира, птицы мира! На вкус как ...крыса. Я сам не ел крысу... мне, это .... рассказывали.
Нет, ну теперь понятно почему она спит до двенадцати дня. Время девять вечера, эта ненормальная, села за ноутбук. Смотрит в экран смеётся. Видосики смотрит. Мда....такими темпами она долго свою книжку дописывать будет!
День 4.
Эх. Лиза, Лиза. Что у тебя с обонянием?! Неужели не слышишь чем воняет твой халат? Может и в самом деле не слышит? Значит обоняние не работает. Проверим остальные рецепторы. Начнем со звуковых.
Это не Лиза, это медведь. Я орал как потерпевший, она храпела. Я чуть голос не сорвал, она начала громче храпеть. И все таки встала гадина в 12 дня. Я только задремал, "оно" проснулось и начало бродить по дому. Как у себя дома! Тапочки,... простите!
Хм! То есть осязание у тебя тоже, отбито на глухо! Или как это работает? Проходила в тапках три часа, а потом принюхалась и закинула их с халатом в стирку. В мокрых тапках! И о чем она все время так думает что ходит с каменной рожей, и ничего не замечает?
Есть у меня подозрение, что Лиза не писатель. Просто чокнутая! Мне, в миску она насыпала кофе, себе в чашку кошачий корм. Ходит чайной ложкой его помешивает. Ты хоть кипяточку в чашку налей - убогая!
Слушайте, а это интересно! С психами я ещё не жил! Рассказываю. Сначала она пол часа ходила по кухне с чашкой кошачьего корма, потом дёрнулась как припадошная, побежала в комнату открыла ноутбук и строчит до сих пор. А сейчас как бы.... за полночь. Она не ела, я не ел. Даже в туалет не ходит, ну или я не заметил. Прям интересно, что она там печатает!?
Корм, из шкафа достал себе сам. На холодильнике защита стоит от демонов. Пришлось грызть сухарики. Придурошная уснула на рассвете. Закрыла ноутбук и вырубилось. Орать не буду - бесполезно. На дудолю ей в чемодан!
День 5.
Ну значит пошел я дудолить в чемодан, а там книжки лежат. Взял одну полистать. Елизавета Весенняя. "Любовь рогатого демона" . Во первых безрогие демоны - это позор. Во вторых то что делал демон с героиней...кх, кх..не любовь. Это немножко другим словом называется. ...Нет, ну в целом начало бодренькое. Я такую литературу не читаю. Не мой жанр....просто полистаю. Надо же понимать, хороший Лиза автор или нет.
Вот какого хрена ты встала?! У тебя что внутри таймер стоит?! Ровно в 12 подорвалась как ненормальная. И главное на самом интересном месте! Книжку спрятал. Пока она душ принимала и остальные под диван утащил.
Ну ничего себе!? Мы едим?! Убогая, сама поела и меня колбасой накормила. Ходит довольная, улыбается. Ты иди пиши, ...Весенняя.
Это не выносимо! Убогая, села на диван и полтора часа трындела по телефону! Оператор не выдерживал, трижды сбрасывал! А она трепается. О чем? Обо всем! Это не телефонный разговор, это аудиокнига! Чтоб, у тебя телефон сел и зарядки не было! Коза! Ты даш мне книжку дочитать?!
У нее сел телефон! ...Ура? ..Ага! Она поставила его на зарядку и продолжила! Короче, теперь я знаю все о книгах, конкурентах, грязном литературном мире и что некая "жаба - Мирская" - использует литературных рабов. А ещё голос у нее прокуренный, жопа толстая и спит она со своим редактором. Вот зачем мне эта информация?!
Дочитал! Ну что сказать, в целом не плохо. Есть вопросы к образу демона, но мне понравилось. Живенько так, с огоньком. А вот интересно, образ злой подружки демона которую в конце книги отравили, закололи ножом и сожгли... это случайно не Мирская? ...Сколько времени?! Пять утра? Я спать.
День 6.
Убогая, если ты проснулась - это не означает что все должны подрываться! Нафиг, ты меня будила? Что бы сделать себе кофе и сесть за ноутбук?! Хана тебе!
Стырил у нее зарядку от телефона. Ещё один двух часовой монолог я не вынесу.
Взял по читать вторую книгу. Прятаться не стал. А смысл?! Она все равно сейчас никого не видит и не слышит. Я могу лезгинку танцевать у нее на столе - она не заметит.
Прочёл несколько глав. Чёт, сдает моя Весенняя. Вроде и читается легко но как то без огонька написано.
Я начинаю ее бояться! Она не убогая - она ненормальная! Кто ни будь, проверьте ее на биполярку! Рассказываю. Читаю себе, ни кого не трогаю, слушаю как печатает и вдруг тишина. Ну что подумает нормальное существо? Естественно шухер! Я книжку под диванную подушку спрятал и пошел посмотреть что она делает. А она ничего не делает! Сидит как зомби, в экран смотрит даже не моргает. Жутко так! Решил подойти посмотреть что там такого она увидила. Запрыгнул на стол, заглянул в экран и знаете что я там увидел?! Белый лист. Она сидит и таращиться - в белый лист! Подумал может она спит? Ну есть же лунатики? От этой, можно любых отклонений ожидать. Решил разбудить. Вспомнил что кот. Сказал "Мяу!" Лиза, пару секунд не шевелилась, а потом мееееедленно повернула на меня голову и уставилась не моргая. Зрачок на весь глаз, сама бледная, и улыбку так меееедлено растягивает. Я чуть не на дудолил! Ну ее нафиг! Со стола не спрыгнул, стартонул как бегун на сто метровке! Опомнился уже на кухне. Фух! Надо стресс заесть, где там эти летающие крысы!
Писатель - горе в семье. Интересно все писатели такие странные или мне достался уникальный экземпляр? Вернулся с охоты, и что я обнаружил? Полную миску вкусняшек! Но я то уже поел! Я не мусорный пакет не утрамбуешь. Заглянул к дуре, лежит фильм какой то смотрит. Ну пусть лежит. Это же ей, а не мне книжку скоро сдавать.
Вот честное слово, она глухая! Врубила звук на всю катушку. Стрельба, крики, вопли! Невозможно читать! Три часа ночи, надо хоть какую-то совесть иметь. Хоть в зародыше!
Четыре утра. Лиза, ты охренела?! Пошел высказать все что я думаю о такой желичке и понял что она действительно - охренела. Она спит! Спит, мать его за ногу, под орущий ноут! Я значит мучаюсь, а "оно" спит! Закрыл крышку ноутбука. Как хорошо, тишина!
День 7.
Кажеться я понял, она не человек! Она Андроид! Иначе как объяснить, что она постоянно встаёт в одно и то же время как по будильнику, без будильника?! А кстати ...да! Она практически не ест, только пьет кофе. Зависает. Все сходиться она Андроид!
Фух, дочитал! Короче "Смерть Генерала Дракона" полная муть. Не советую. Такое ощущение что она ее писала за пять минут до сдачи материала. Мало того что там ошибка на ошибке ... Так ещё и написано нудно. То они туда пошли, генерал раз пять переоделся, то они в другую сторону пошли он опять переоделся. И интимные сцены ...без вкусные какие-то . Не эротика а инструкция по применению. Типа. "Расстегните штаны. В правую руку возьмите прибор, убедитесь что прибор готов к использованию. Если прибор не готов, следуйте следующим инструкциям". Короче не понравилось мне!
Мой Андроид, опять завис. Сидит и смотрит в экран. Ничего не делает, просто смотрит на белый лист. Интересно ее можно как то перепрошить или ...обновление на нее скачать? Ну не пишеться, не мучай себя. Прогуляйся, поешь. Не знаю, обосри Мирскую! Шевелись как ни будь!
День 8
Я шизею! Ей книжку сдавать а она в чате переписывается! Теперь понятно почему ее не покупают! После "Смерти Генерала Дракона" я бы то же, ее не покупал. Лизонька, ты не торопись. Посиди, блоги почитай по переписывайся! Куда спешить?! Тьфу!
Достал из под дивана, третью книжку. "Сердце демона!" Первый вопрос. А какое именно?! Правое левое? Это роман или учебник анатомии!! ? Вот как авторы придумывают названия для своих книг? И обложка мне не нравиться. Ну что это такое, демон тут на человека больше похож чем на рогатого. Ещё и девка у него в руках, в такой позе что не понятно, она уже того или это до того...и задний фон мне не нравиться. И буквы какие то стремные. Кто обложку рисовал?! Пятиклашка? Короче фигня какая-то. Не буду читать.
Вы когда ни будь просыпались от того что на вас кто то смотрит? Нет? Советую! Бодрит по хлеще любого энергетика с кофе. Рассказываю. Сплю я значит. Сниться мне Генерал Дракон, который скачет на камердинере и спрашивает, что ему надеть на прием к леди Розе, так как в парадном и не парадном в красном и синем камзоле он уже выходил в свет. Камердинер поворачивается и говорит. Мрррр. Мрррр. Я открываю глаза а на против моей кошачьей морды Лиза. Глаза большие, ещё и улыбочка ее маньяковская! Я смотрю на нее, она на меня. Андроид завис! Я по тихонько встал, нет ну мало ли где у нее плата по плавилась, и бочком, бочком. И тут она заговорила! Знаете, таким голосом, после которого в фильмах, маньяк обычно из за спины достает нож. "- Коооотик! Ты проснулся? Ты куда бежишь?" Куда, куда?! От тебя подальше! Из дома не не выбежал, вылетел со скоростью гоночной машины. Этот зависающий Андроид, едва меня не поймал. Вовремя оглянулся. Нет, надо ей перепрошивку сделать. Манал я такое соседство. Предполагалось что это я, ее мучить и запугивать буду а не наоборот!
Гулял до позднего вечера. Вернулся в отличном настроении, сытый довольный. Заглянул к своему Андроиду. Сидит на моем диване. Врубила новую телефонную аудиокнигу под названием " Блоги других авторов и как я нагадила коментами." Ничего, ничего. Скоро мобилка разрядиться, и я посмотрю на тебя!
Вы когда ни будь видели как алкаш ищет спрятанную от него бутылку?! Нет? Очень развлекательно...и немного страшно. Эта ненормальная, перевернула весь дом. Вот в прямом смысле этого слова! Перетрясла все вещи, даже хозяйские шкафы перерыла. Не знаю какой логикой она руководствовалась когда заглядывала в шкафы с крупами и посудой, прям жалко ее стало. Как она с такими мозгами живёт?! Ну включи ты свою последнюю не перегоревшую извилину! В доме кот. Куда я мог утащить зарядное устройство? Нет...извилина не работает. То есть в кухонном шкафу ты посмотрела в за кресло не судьба? Хотя о чем это я... после " Смерть Генерала Дракона".... Взывать к логике?!
День.9
Вместо того что бы найти зарядку, Лиза купила новую. Ладно, это я ещё понять могу, решила не заморачиваться. Но когда она открыла упаковку я чуть не упал. Лиза не Андроид - она кнопочный телефон! Как можно было, купить зарядку для Айфона на Redmi?! Пошла за новой. ..Пришла через два часа. Глаза бешеные, вся какая-то нервная. Бросила шнур на стол села за ноутбук и начала строчить. Что, с ней случилось? Ветка, на голову упала? Тараканов, из головы ветром выдуло? Фиг его знает.
Вот смотрю я на нее, и думаю. Все таки странная она девушка. Вчера как ненормальная дом вверх дном перевернула, сегодня два раза за зарядкой бегала, как буд-то ей из коллегии писателей должны позвонить. И что в итоге?! Она бросила шнур на стол, так и не поставив телефон на зарядку. Это не биполярка, тут что то по серьёзней будет.
День 10
Как же хорошо когда тебя некто не будет. Я выспался, покушал погулял, снова покушал, напугал соседского пса до икоты, устроил драку с котами, короче провел день в свое удовольствие. А чем занималась Лиза? Она писала. Целый день. Трудиться пчёлка.
День 11
Знаете от чего я проснулся. От запаха гари. Это кем надо быть что бы сжечь яичницу? Я не знаю мне кажеться пятилетний ребенок справиться с приготовлением этого блюда. Пришлось, самому выключить плиту и открыть все двери настежь что бы проветрить. Мало того что она устроила в доме погром так ещё и чуть не сожгла. Не стандартное решение вопроса с уборкой! И главное я услышал, она нет. Сидит в наушниках строчит. Тьфу!
Лежу себе в кресле, никого не трогаю начинаю засыпать ....как подрывается эта дура! С криками " - Аааа яйца! "- бежит на кухню. ... Лиза, ты не торопись! Всего -то, два часа прошло. Яйца они же часа три готовятся?! Правильно?Что им за пару часов сделается!? Покачал головой, провожая дурочку взглядом, только умостился, приходит.
"Кися я тебя напугала?! Прости хороший. Сама испугалась. Представляешь забыла что яйца поставила жарить. Только щас вспомнила. Хорошо что я их выключила, а то было бы как в прошлый раз". .... В смысле, как в прошлый раз? В смысле, ты их выключила?! Лиза, ты ничего не попутала?!
Весь день за ней наблюдал. Строчит и строчит. Интересно, что она пишет? Надеюсь не очередную чушь, в стиле последней книги. Дождался пока выйдет в туалет. Залез на стол, прочёл кусочек. Ну что сказать..... "Смерть Генерала Дракона" ещё вполне себе, по сравнению с этим! Вот из- за этих невнятных каракуль, с плохими диалогами на уровне третьего класса, и подробного описания наряда баронессы ты чуть не спалила мой дом?! Лиза - ты не кнопочный телефон, ты стационарный!
День 12.
Лиза, села за редактуру. Я не знаю что там можно исправить?! Лично мое мнение, это сможет исправить только клавиша "делит". Там нечего редактировать! Лиза, у тебя текста нет! Это конечно хорошо, что ты пол часа по телефону, с упоением рассказывала какая шикарная у тебя книга. Но ...осталось всего два дня. Ты не успеешь написать новую а эту ...ну не знаю. Может хорошему редактору отдать. Пусть будет не роман а к примеру ....повесть. Тоже не плохо.
Мой Андроид - впал в транс. Целый день что-то строчит, удаляет, исправляет, психует, зачитывает куски текста в слух. Достала! Вот честно, прям дикое желание, самому все удалить. Мир не должен страдать! В нем и без - Весенней, полно мучений! Ну не получается, у тебя! Бывает! Найди себе нормальную работу и живи спокойно. К слову о спокойствии. Ты в доме прибраться не хочешь?
Я давно живу среди людей и много чего видел, но такого бреда со мной ещё не случалось. Рассказываю. Мой Андроид впал в творческий транс. То есть я могу ей на голову, сесть она и не заметит. Вечер был скучный, погода плохая, настроение покинуло чат. По этому, я решил почитать книгу. Третью, про сердце дракона. Понравиться хорошо, не понравиться усну под нее.
Лежу значит на диване, читаю, никого не трогаю и тут в зал заглядывает Лиза. Сказать что я охренел, это промолчать. Она смотрит на меня, я на нее, и фиг его знает что у нее в голове происходит. Начнет щас бегать, орать, читать молитвы, выгонять меня из моего дома. Но Лиза... не подвела! Держит марку неадекватки! Вопрос который она мне задала, заставил меня самого подвиснуть. "- Ты чего не спишь!?" То есть, читающий кот тебя не смущает, все что тебя заинтересовало в этой картине - это почему я не сплю?! " - Читаю" - на автомате ответил я, человеческим голосом. "- А, понятно". И она, блин, ушла! Просто развернулась, и пошла куда направлялась. Нет я все понимаю. Она автор фентези и привыкла писать всякий треш, но Лиза, милая, ты хоть иногда заземляйся. Ау! Марс вызывает Юпитер. .... Я не дурак, естественно тут же спрятал книгу и скрутившись клубочком притворился спящим котом. По этому когда через минуту или меньше Лиза снова заглянула в зал, ничего мистического не происходило. Девушка, облегчённо вздохнула и вышла. А у меня от напряжения, даже хвост вспотел.
День 13
Дочитал . А что б ты, все время так писала! Вот так надо писать! Книга, мне понравилась. Прям очень! Начало чуть затянутое, много объяснений кто, зачем ,почему а потом как пошла жара! Читал не отрываясь. Ну как не отрываясь....делая перерывы на покушать, по делам отлучался. Но книжка прям - огнище! Другими глазами посмотрел на Лизу. Слушайте, ну может "Смерть Генерала Дракона" была первой? Так сказать, проба пера! По одной книжке не судят!
Не удержался. Стащил ноутбук пока она спала. Закрылся в зале и начал читать. Накатала она, прилично. Обложка правда дивчачья. Пулу голые мужики, с практически раздетой барышней. Странно, книга называется " Два демона для одной леди" на демонов они не похожи да и девушка судя по наряду, не где и не разу не леди. Но не это важно. Щас будем читать....
Мои глаза! Как это развидеть?! Кто? Кто, будет читать эту чушь?! Это же полнейший бред в перемешку не с эротикой ...а с жестким порно! Как, человек написавший " Сердце демона", может писать такое!!!! Надо срочно удалить! Что? Ты уже разослала ВОТ ЭТО на вычитку?!Твою, Кошачью Душу!
День 14.
Кажеться у моего Андроида, произошло обновление программы, и она откатилась к заводским настройкам. Но обычно, перед этим должно приходить какое-то сообщение. Мол такого то числа, во столько то, произойдет обновление программы. ...Короче, предупреждать надо. Рассказываю. Примерно в шесть утра, меня мирно спящего, в МОЕМ кресле, схватили и начали кружить. Вы когда ни-будь просыпались на карусели? Вот и я нет. Засыпать с вертолетиками в обнимку или на них, это было, а просыпаться и видеть кружащююся комнату, в первый раз. Я так ошалел, что чуть матом не заорал! Вовремя опомнился. Иначе слетел бы с этой карусели прямиком в стену или окно. "Котик, - орала обновившаяся Лиза, - у нас получилось! Мы смогли" . Что смогли? Я вот ничего не смог! Хотел тебя замучить, запугать довести до нервного тика и не смог. А у тебя,.... да все получилось. И помучить, и напугать и до нервного срыва почти довела. Радостное недоразумение, подбросило меня вверх, и угадайте!? Правильно, не поймала. У нее в этот момент, зазвонил телефон. Хорошо что я умею леветировать, иначе шмякнулся бы от пол. Нормально, так утро началось!Опустившись на лапы я решил , скрыться с ее глаз. Забежал на кухню начал пить воду как с перепоя.еще бы такой стресс! И тут на кухню в вприпрыжку влетела Лиза. Кот? Какой кот?! Она даже табурет не заметила. Короче зря, я хвост вокруг себя не обмотал. Знаете, это с виду она милая хрупкая девушка - конь она! Коза, наступила мне на хвост! Я хотел спрятаться под стол, и в последнюю секунду увернулся от табуретки которую она снесла. Пятясь вышел из кухни, и дал стрекоча в дом. Забежал в зал. Сюда она редко заглядывает. Перевел дух. Проверил хвост. Вроде цел. Вот же ненормальная! Громко, обсуждая отдельные главы романа, Лиза вместе с кофе, прошла в спальню. Ну все можно расслабиться. ...
В обед, Лиза взялась за уборку. Одев наушники она расхаживала по дому пританцовывая, и выкрикивая отдельные слова - на своем языке. Я знаю английский, немецкий, итальянский, китайский немного. Короче я много языков знаю, но произносимых ею слов, нет не в одном языке человеческого мира. Хотя где то отдаленно - это могло быть английским. Она то останавливалась то начинала трястись как шаман древнего племени. Честное слово, наблюдая за ее плясками с выкрикиванием слов, начал поглядывать в окно. Мало ли, вдруг она сейчас ураган призовет. С нее станется! К счастью обошлось. А вот счастье Лизы, не смогло пройти мимо меня. Она меня гладила, лезла целоваться, обниматься и даже пыталась со мной вальсировать. Страшная женщина!
Закончив уборку, запуском стиральной машины, она начала собирать вещи. Нашла все таки свое зарядное, сложила книги. Правда, одну оставила на память. С ее слов самую лучшую, бестселлер который принес ей славу. Угадайте, что за книжка? Конечно, " Смерть Генерала Дракона". Натихоря поменял ее на "Сердце демона".
К вечеру, Лиза выдохлась и успокоилась. Она сгрузила мне в миску остатки вкусняшек, и легла в кровать засыпая под орущий из ноутбука фильм ужасов. Я дождался пока она уснет, и закрыл крышку. В конце -концов, я то же , спать хочу.
День 15. Отъезд.
Лиза проснулась около шести утра. Я инстинктивно напрягся, и морально приготовился к карусели, но она прошла мимо даже не посмотрев в мою сторону. Отрешённо приготовила себе кофе, долго сидела и смотрела в пустую чашку о чем то напряжённо думая. А после встала и пошла собираться. Сложив последние вещи, Лиза повесила на плече сумку ноутбука, взяла в руки вторую сумку, прошлась по дому, и вышла на улицу, закрывая дверь ключом. Я сидел у порога, чувствуя лёгкую грусть. Я уже успел привыкнуть к странной девушке. К писательнице, которая живёт внутри своих книг, забывая про реальность. Которая может писать хорошо, но пишет плохо и радуется этому. Я встречал много странных людей но такую...
Замок щёлкнул. Я недоуменно уставился на дверь. Неужели старая- перечница успела сдать дом ещё кому то? Новые жильцы?
Дверь распахнулась, и в дом влетела Лиза! Она умудрилась перецепиться об меня, проскакала на одной ноге, чертыхнулась и скрылась в доме. Да что ж, за наказание такое! Ты можешь хотя бы уйти по человечески?!
Я опасливо крался к двери, не понимая что происходит и когда в коридоре показалась гостья даже не удивился. Она забыла чемодан!
- Пока котик. Не скучай! - крикнула она и развернувшись вышла из дома, умудрившись зацепиться колёсиком за порог.
Когда дверь закрылась. Я облегчённо вздохнул, и от двери на всякий случай отошёл. Мало ли...от Лизы можно ожидать чего угодно.
PS.
Старая - перечница, время от времени, поселяет мне жильцов, что бы я не скучал. Я и не скучаю! Развлекаюсь по полной, с ужасом и ностальгией вспоминая мою первую жиличку, которая вернулась за чемоданом, но так и не достала белье из стиральной машины.
Q: О чем вас спрашивала Аглая на допросе в Соборе? Было ли страшно?
***
— Так Вы, Григорий, значит, Складами заведуете?
Ее глаза взглядом сверлят его переносицу, изредка цепляясь за вкрапления веснушек, пока сам Гриф стоит ровно, что изваяние, глядя прямо перед собой.
Рыжие волосы растрепаны, щетина свежевыбрита, нагромождение одежд распотрошено — он словно рыба на разделочной доске. И вдруг — улыбается, упирая в бока кулаки.
— Да, мадам. Но не заведующий — кладовщик!
— И кто же Вас назначил кладовщиком?
— Боос назначил, кто ж ещё? К нему все и вопросы. — Скалиться у шакала ещё не хватает зубов, но вот когти уже отросли. — Мне что говорят — то и делаю.
— А я слышала, что Вы — коммерсант, и торгуете сапогами, провезенными в город в пустых гробах. — В голосе ее слышится интерес жгучий, что расплавленное олово — в уши б его не залить себе только.
— Ну так гробы, получается, и не пустые тогда. А на ввоз запрета нет — я и кладовщик, и гробовщик, и душеприказчик... коль будет нужно. — А у самого поджилки трясутся, но от страха ли? Поначалу петли избегал, а теперь словно сам в нее полез, глядя в омуты темных глаз, что смотрят из-под соболиных бровей так, как ничьи не смотрели никогда.
С интересом.
Больше всех встречи ждал, получается. Хоть и не признавался в этом. И костры жёг... сам. Только совесть зудела под ухом, падала в ноги, вцеплялась в колени. Плакала.
Не хочу на виселицу!
Хочу в омут.
Если твои руки наденут на мою шею петлю, то я позволю им завязать гордиев узел и выброшу меч. Если, если, если...
— Так ты душами управлять хочешь, значит, Григорий?
Нет, я хочу, чтобы ты меня удушила.
— Так я уже ими управляю. Управлял. На Складах люди... хорошие. Особенно если смешать их с землёй и вылепить шабнак-адыг. — Хочется смеяться, хотя сказанное совсем не смешно и зудит царапиной от ножа на боку.
— А кто правит твоей душой? Боос? — Аглая стучит кончиками пальцев по столу, склоняет голову, но не улыбается.
— Моей душой правлю я.
— Для такой души нужны сильные руки, дабы не распоясалась. Или наоборот? Такая душа нужна для сильных рук, чтобы слабых затыкать за пояс? — Вопросы, не требующие ответа. Затем — размеренный вздох:
— Допрос окончен, Григорий. Можете быть свободны.
Да только что такое свобода?
***
Q: Отрывок из дневника/ любых личных записей персонажа
***
"Я тебе снова пишу, а ты не отвечаешь. Ни разу так и не ответил, хотя я даже жгла бумагу и пила пепел с твирином, пытаясь до тебя достучаться. Даже во снах со мной не говоришь. Даже в бреду.
Знаешь, сегодня приходил Артемий. Сказал, что нужно сжечь тела. Вчера приходил Даниил. Искал закопанного человека. Завтра придет Клара, она даст мне кость. Я вижу, как она белеет в моих руках. Может, это моя кость?
Отец, мне страшно. В городе снова чума. Мертвые тянут ко мне руки. Только ты не тянешь — я тебя совсем не вижу и не слышу. Может, тебя забрало то жуткое существо, зовущее себя Пророком? Я видела его за сторожкой, у него страшные черные глаза и острые кривые зубы. Я его боюсь. Мне кажется, он может сделать очень, очень больно. Не мне. Не только мне. Нам всем.
Недавно мне приснился Петр Стаматин, тот архитектор из Столицы, стоящий вниз головой на лестнице. Под ним был Андрей. Они смотрели друг на друга. Как в зеркале. А потом Петр порезал себе руки, и лицо его брата залило красным. Он почему-то вдруг рассмеялся, будто случилось что-то хорошее, а затем упал на колени. Я надеюсь, что мой сон не вещий.
Но я все еще жду, когда мне приснишься ты, хоть тебя почти и не помню. Каким ты был? Кем ты был? Туманом в моей голове. Запахом савьюра. И птичкой такой... Ласточкой. Ты меня так, кажется, называл. А может, мне уже видится, и это был совсем не ты? Не знаю. Дни тонут в твирине, а город в крови, земля вскрыта, она молит о помощи! А у всех нас связаны за спиной руки. Нас разбросали по углам и забыли совсем. Вот и бока отсырели... даже у тех, у кого нет боков. У тех, кто стоят под моими окнами, вытягивая длинные-длинные шеи. Может, ты знал их имена?
Это звучит абсурдно, я знаю. Но после того как провёл два столетия в библиотеке, начинаешь различать качество тишины. Есть тишина уютная — когда за окном идёт снег, огонь потрескивает в камине, а ты читаешь хорошую книгу. Есть тишина напряжённая — перед грозой, когда даже птицы замолкают. Есть тишина пустая — когда понимаешь, что остался совершенно один.
А утром во вторник меня разбудила тишина неправильная.
Я открыл глаза, уставившись в потолок своей спальни. Метель кончилась — это было очевидно. Никакого воя ветра, никакого стука снега по стёклам. Только абсолютная, кристальная тишина зимнего утра.
Слишком кристальная.
Я сел в постели, потянулся к прикроватному столику за монoклем — рука автоматически нащупала холодное стекло — и водрузил его на место. Мир обрёл чёткость.
Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах тонкими золотыми лезвиями, разрезая полумрак спальни на аккуратные полосы. Пыль танцевала в лучах. Часы на каминной полке показывали восемь утра — приличное время для пробуждения после ночи, полной драматических спасений замёрзших коллег.
Мадам Цитата.
Я вскочил с кровати — одеяло полетело на пол, тапочки едва успел нацепить — и выбежал в коридор. Гостевая комната была в противоположном конце, рядом с восточным крылом библиотеки. Я промчался по коридору, оранжевый халат развевался за спиной как плащ (да, у меня оранжевый шёлковый халат; у каждого уважающего себя библиотекаря должен быть соответствующий гардероб).
Дверь гостевой была приоткрыта.
Я толкнул её, влетел внутрь и замер.
Комната была пуста.
Постель аккуратно заправлена. Плед сложен на краю кровати — мой оранжевый плащ лежал сверху, тщательно выглаженный. На подушке — запасные очки, которые я дал ей вчера. Камин холодный, угли давно погасли. На прикроватном столике — пустая чашка из-под чая и тарелка, на которой осталась только одна крошка печенья.
Никаких следов мадам Цитаты.
— Мадам? — позвал я негромко, хотя прекрасно понимал бесполезность этого жеста. — Мадам Цитата?
Тишина.
Я подошёл к окну. Утреннее солнце било в глаза — я прищурился, поднёс руку козырьком. За окном был идеальный зимний пейзаж: белоснежные сугробы, искрящиеся на солнце, голые ветви деревьев, покрытые инеем, чистое голубое небо. Ни следа вчерашней бури.
И ни следа кошки-библиотекаря.
Я уже собирался отойти, когда заметил это.
На стекле, с внутренней стороны, тонким слоем инея была выведена надпись. Буквы были изящными, каллиграфическими — явно лапа того, кто провёл жизнь, работая с текстами.
«Благодарю за тепло. Извини за книгу, это идея Морриган. Ищи в Книге Будущих Подвигов. Удачи, лис. «Поэзия — высшая форма существования языка.» — И. Бродский»
Я перечитал три раза.
Потом ещё раз.
Потом медленно опустил монокль — он повис на цепочке — и потёр переносицу.
— Извини за книгу? — пробормотал я вслух. — Какую книгу? За что извиняться? Причем тут Морриган?
Дурное предчувствие закралось в душу холодным червём.
Я развернулся и побежал вниз.
Библиотека встретила меня утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Пыль всё ещё висела в воздухе после вчерашнего вторжения метели — я не успел убрать. Бумаги, которые сорвало ветром, всё ещё валялись на полу. Камин холодный. Моё кресло стояло перед ним, рядом лежали подушки и плед, которыми я укрывал мадам Цитату.
А на подлокотнике кресла, там, где вчера вечером лежала книга...
Книга была.
Но не та.
Я медленно подошёл ближе. Сердце стучало громче, чем следовало.
Вчера вечером здесь лежали «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Издание 1861 года. Первое издание, том первый, с иллюстрациями. Одна из жемчужин моей коллекции. Книга, которую я берёг, которую открывал только чистыми лапами, которую...
Которой больше не было.
Вместо неё на подлокотнике лежал журнал.
Не книга. Журнал. Потрёпанный, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета, с застёжкой сбоку. На обложке золотым тиснением выведено:
«КНИГА БУДУЩИХ ПОДВИГОВ»
«Реестр героических деяний, свершений и попыток оных»
«Том MMCDXVII»
Я уставился на журнал.
Потом на пустое место, где должен был лежать Диккенс.
Потом снова на журнал.
— Морриган, — прошипел я сквозь зубы. — Клянусь всеми полками Александрийской библиотеки, если с книгой что-нибудь случится, я...
Я не закончил угрозу, потому что не знал, что именно я сделаю. Морриган была антропоморфной совой ростом под два с половиной метра, мастером временной магии и моим другом. А друзьям не угрожают. Даже когда они крадут первые издания Диккенса.
Я схватил журнал. Он был неожиданно тяжёлым — не физически, а как-то метафизически. Словно в руках оказался груз ответственности, а не просто книга.
Присел в кресло. Расстегнул застёжку. Открыл.
Первая страница была заполнена аккуратным канцелярским почерком — явно не рукописным, а как будто напечатанным, но столетия назад:
«Сей журнал предназначен для регистрации подвигов, совершаемых избранными героями во благо миров, времён и реальностей. Каждая запись заверяется Хранителем Реестра, да пребудет с ним терпение. Вносить правки запрещено. Жаловаться бесполезно. Возврату и обмену не подлежит.»
Я перевернул страницу.
И обнаружил список.
Длинный, очень длинный список. Имена. Подвиги. Результаты.
Я пробежал глазами несколько записей:
* * *
Запись № 347
Имя: Геракл, сын Зевса
Подвиг: Побрить Немейского Льва, а тоту него блохи
Метод: Бритва и мыло
Результат: ПРОВАЛЕН (лев мёртв, был задушен в приступе гнева)
Примечание: Герой настаивает на том, что подвиг совершён. Хранитель не согласен. Спор продолжается третье тысячелетие.
* * *
Запись № 512
Имя: Тесей, сын Эгея
Подвиг: Выйти из лабиринта Минотавра
Метод: Картография и ориентирование на местности
Результат: УСПЕШЕН (но сомнительный — использовал подсказку)
Примечание: Минотавр убит. Ариадна брошена. Отец покончил с собой. Герой явно не понял задание.
* * *
Запись № 1089
Имя: Одиссей, царь Итаки
Подвиг: Вернуться домой
Метод: Морское дело и навигация
Результат: УСПЕШЕН (но с задержкой в двадцать лет)
Примечание: По пути потерял всю команду. Сомнительный успех.
* * *
Я листал дальше. Имена мелькали — некоторые узнавал, большинство нет. Жанна д'Арк, результат: «провален — сожжена». Дон Кихот, результат: «провален — ветряные мельницы оказались ветряными мельницами». Кто-то по имени Фродо Бэггинс, результат: «успешен, но с утратой пальца».
Страница за страницей. Век за веком. Тысячи имён.
И наконец, почти в самом конце журнала, я нашёл последнюю запись.
Свежую.
Чернила ещё блестели.
* * *
Запись № 5347
Имя: Реджинальд Фоксворт III, библиотекарь
Подвиг: Остановить Пожирателя Слов
Метод: —
Результат: —
Примечание: Герой не был предупреждён. Герой не давал согласия. Возврата всё равно нет.
Дополнение от мадам Цитаты (запись несанкционированная, но Хранитель закрыл глаза): Реджинальд, ты обещал. Прости за книгу — она вернётся, когда ты вернёшься. Карта на следующей странице. Удачи. Ты нам нужен.
* * *
Я сидел, уставившись на запись, и во рту пересохло.
«Ты нам нужен.»
Я медленно перевернул страницу.
И обнаружил карту.
Не обычную карту — не географическую, не топографическую. Это была карта связей. Пять точек, соединённых линиями, которые светились слабым серебристым светом прямо на странице. Точки пульсировали — медленно, ритмично, как удары сердца.
Под каждой точкой была подпись:
1. Ярмарка Абсурда — Биржа Нелепостей, Банк Парадоксов
Статус: Истончение слабое. Подготовка.
2. Мир Безупречной Логики — Академия Причин и Следствий
Статус: Истончение среднее. ПЕРВАЯ ЦЕЛЬ.
3. Мир Циклического Времени — Спиральная Башня
Статус: Истончение сильное. ВТОРАЯ ЦЕЛЬ.
4. □ □ □ — [данные удалены]
Статус: Истончение критическое. ТРЕТЬЯ ЦЕЛЬ.
5. ??? — координаты на данный момент недоступны, обратитесь позже.
Пожиратель Слов проникает через трещины между мирами. В каждой точке истончения необходимо «залатать» разрыв. Метод определяется на месте. Удачи. Вам понадобится.
P.S. Захватите чай. Путешествие будет долгим.
Я закрыл журнал.
Открыл снова.
Перечитал.
Закрыл опять.
Сидел минуту в полной тишине, глядя на холодный камин.
Потом медленно, очень медленно, театрально упал навзничь в кресле, запрокинув голову и раскинув лапы.
— Нет, — сказал я потолку. — Нет и нет! Я не герой. Я библиотекарь. Библиотекарь! Моя работа — каталогизировать, сохранять, изредка читать вслух. Не путешествовать по мирам, латая дыры в реальности!
Потолок молчал. Потолки редко бывают хорошими собеседниками.
— У меня нет квалификации, — продолжал я, обращаясь к люстре. — Нет подготовки. Что я должен делать? Если у кого-то из читающих есть инструкция по латанию дыр в реальности — сейчас самое время поделиться! Наклеить магический пластырь? Прочитать заклинание? Станцевать ритуальный танец?
Люстра тоже хранила многозначительное молчание.
— И потом, — я сел, хватая журнал, — посмотри на эту историю успеха! Геракл — провал. Тесей — сомнительно. Одиссей — потерял всю команду! Жанна д'Арк сожжена! Это не реестр героев, это реестр катастроф!
Я захлопнул журнал и швырнул его на стол.
Он шлёпнулся с глухим стуком.
Я скрестил лапы на груди.
— Не пойду.
Тишина.
— Серьёзно. Не пойду.
За окном пропела птица.
— У меня есть библиотека. Обязанности. График каталогизации. Во вторник я должен проверять восточное крыло на предмет сырости!
Ветер шевельнул занавеску.
Я сидел, упрямо глядя в окно, и пытался убедить себя, что действительно могу отказаться.
Но проблема была в том, что я обещал.
Вчера вечером, у камина, держа замёрзшую кошку, говорящую только цитатами, я поклялся. Поклялся, что ни одна книга не станет пустой, пока я жив. Что я не позволю Пожирателю уничтожить слова.
А Реджинальд Фоксворт III, как бы ни было это старомодно, держал обещания.
Я поднялся, сжимая Книгу Будущих Подвигов под мышкой, и направился к лестнице.
Если уж придёться отправляться спасать язык от мистического монстра, то хотя бы с должной подготовкой.
* * *
На сборы ушло два часа.
Два часа методичного, педантичного составления списков, упаковки и перепаковки, а также периодического бормотания «это безумие» и я слишком стар для приключений» (что было ложью — двести лет ничто для лиса в самом расцвете сил).
Я начал с главного: достал свой дорожный сундук из кладовой. Тяжёлый, обитый кожей, с латунными застёжками и защитными рунами по краям. Морриган подарила его после Дела Украденных Вторников со словами: «Ты явно будешь путешествовать ещё. Тебя тянет на неприятности, лис.»
Я тогда возразил.
Сейчас молча признал её правоту.
Сундук я поставил посреди библиотеки и начал заполнять.
Первое и главное: чай.
Я спустился в кухню и открыл шкаф с чайными припасами. Полки ломились от жестяных коробок, каждая с этикеткой моим почерком: «Эрл Грей, сбор 1823», «Дарджилинг первого сбора», «Лапсанг Сушонг копчёный»...
Но главное сокровище стояло на верхней полке.
Я потянулся, встав на цыпочки (проклятые высокие полки), и аккуратно снял его.
Чайник.
Небольшой, медный, с изящным носиком и деревянной ручкой. На боку выгравирована надпись изящным курсивом:
«Целую клювиком, твоя Морриган»
Бесконечный чайник Эрл Грея.
Подарок от Морриган после того, как я помог вернуть вторники в Город Между-Часами. Магический артефакт, способный производить неограниченное количество идеально заваренного чая с бергамотом. Температура всегда идеальная. Вкус безупречный. Никогда не кончается.
Для библиотекаря-лиса это было как Экскалибур для короля Артура.
Я провёл лапой по гравировке, и что-то тёплое шевельнулось в груди. Морриган. Интересно, как она сейчас? Пытается ли остановить Пожирателя? Или уже сдалась, понимая, что без слов даже время бесполезно?
— Держись, сова, — пробормотал я. — Я иду. Медленно, с жалобами, но иду.
Я упаковал чайник в мягкую ткань и осторожно уложил в сундук.
Второе: зефирки.
Вернее, их отсутствие.
Я открыл хрустальную вазочку на кухне — пусто. Вчера я опустошил запасы, давая зефир мадам Цитате с чаем. Резервная банка в кладовой — тоже пуста (закончилась на прошлой неделе, я не успел пополнить).
Проблема.
Серьёзная проблема.
Путешествие без зефира было немыслимым. Это как идти в бой без оружия. Как открывать книгу грязными руками. Как...
Я остановил поток сравнений и задумался.
Ярмарка Абсурда.
Первая точка на карте. Было написано «Подготовка». Биржа Нелепостей. Банк Парадоксов.
Если где-то в мультивселенной и можно обменять абсурд на зефирки, то именно там.
План сложился сам собой: сначала заехать на Ярмарку, затовариться зефиром (и, возможно, другими полезными вещами), потом отправляться латать истончения.
Логично. Практично. По-библиотекарски.
Я кивнул сам себе и продолжил сборы.
Третье: блокноты, перья, чернила.
Три блокнота в кожаных обложках — один для заметок, один для зарисовок, один запасной. Шесть перьев (гусиных, старомодных, но надёжных). Два флакона чернил — чёрные и красные для важных пометок.
Четвёртое: запасные монокли.
Три штуки в футлярах. Монокли имели привычку слетать и разбиваться в самый неподходящий момент.
Пятое: одежда.
Я поднялся в спальню и открыл гардероб. Запасной оранжевый шёлковый плащ висел на вешалке, плюс тот что мадам Цитата вернула выглаженным. Я провёл по ткани лапой. Шёлк прохладный, гладкий, слегка отливающий на свету.
Плащ был частью меня. Двести лет я носил плащи. Этот например видел радости и печали, победы и поражения, бесчисленные чашки чая и горы прочитанных книг. Потому, что запасной.
Если я иду спасать слова, то в оранжевом плаще.
Я накинул плащ на плечи — ткань легла привычно, уютно. Застегнул брошь у горла — серебряную, в форме раскрытой книги.
Затем добавил в сундук: запасную рубашку, жилет, тёплые перчатки, шарф (шерстяной, тёмно-оранжевый), носки (три пары).
Шестое: книги.
Нельзя путешествовать без книг. Это было бы варварством.
Я выбрал три тома:
«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, с автографом автора — на случай, если реальность совсем поедет
«Сто лет одиночества» Маркеса — для напоминания, что бывает и хуже
Я взял журнал, ещё раз перелистал. Карта по-прежнему светилась. Пять точек. Пять миров. Пять истончений.
Уложил журнал поверх всего остального.
Закрыл сундук. Застегнул застёжки. Произнёс активационное слово «bibliotheca» — сундук вспыхнул слабым светом и уменьшился до размера портсигара.
Магия — удобная штука.
Я сунул сундук во внутренний карман плаща.
Осмотрелся по библиотеке. Всё на своих местах. Окна закрыты. Камин холодный. Книги на полках стоят ровными рядами, корешки поблёскивают в утреннем свете.
Мой дом.
Моё убежище.
И я покидал его, чтобы спасти слова в других мирах.
— Ты идиот, Реджинальд, — сказал я себе вслух. — Абсолютный, стопроцентный идиот.
Но идиот, держащий обещания.
Я подошёл к книжной полке, где стояли «Несуществующие Города» Игнатиуса Скроллиуса — книга-портал, через которую я попал в Город Между-Часами в прошлый раз.
Вынул том. Открыл на странице с описанием Ярмарки Абсурда.
(Да, конечно там была глава о Ярмарке. В книге о несуществующих городах должно быть всё.)
Текст мерцал, буквы переплетались, формируя узоры. Страница начала светиться.
Воздух перед книгой задрожал, исказился, и медленно начал формироваться портал — круглое отверстие в реальности, через которое виднелось что-то яркое, шумное, хаотичное.
Музыка. Голоса. Запах специй, металла и чего-то сладкого.
Ярмарка Абсурда.
Я сделал глубокий вдох.
Выдох.
Поправил монокль.
Одёрнул плащ.
Шагнул в портал.
Мир перевернулся, закрутился, сжался в точку и взорвался калейдоскопом красок.
А потом я стоял посреди Ярмарки, и кто-то пытался продать мне "гарантированно бывшее будущее по цене настоящего".
— Ты давай… работай. Нам ещё во-от такую партию заготовить надо! — и разводит руками.
Звякают друг о друга золотые цепочки неснимаемых браслетов, трясутся кончики пальцев.
Взгляд вдруг цепляется.
Странно, куда подевалось кольцо? Оно ведь точно здесь было. Прямо здесь. Здесь прямо. Тут. Здесь. Здесь. Здесь.
Здесь.
Так что сказать-то хотела?..
— Ты куда положила мои перчатки? Верни!
Это точно она, кто ж ещё? Вот стоит, горбится, смотрит в лицо бесстыжими синими глазами, мотает головой. Говорит, что не брала, а у самой полный шкаф чужого добра.
Слышится:
— Мама, я же с тобой была.
Отпускает.
Накрапывает. Солоно. За мутной пленкой-пеленой дождя даже не разглядеть своего лица. Остаётся только смотреть в стекло, гладить его, будто пытаясь потрогать щеки, а на самом деле желая выйти.
Оттуда, с той стороны смотрят в ответ чьи-то незнакомые серые глаза, обрамлённые морщинками век.
Кто это?
Пусть она уйдет.
— Она мне спать не даёт. — Жалуется Антонина дочери, помахивая ладонью куда-то в сторону переполненного вещами шкафа. — Ночью приходит… Смотрит. На меня. Я боюсь спать.
Мрачная тень мотается по краю сознания, иногда выползая на свет, чтобы укусить побольнее.
— Все будет хорошо, мама, ты ложись, я тут побуду.
Врёт ведь. И не краснеет. Врёт.
Врёт.
Все они врут.
Все.
Отпусти!
— Я же знаю, что это ты взяла. — И не докажешь ведь, сколько ни хватайся ногтями за воздух, сколько ни потрясай кулаками. Им ничего не объяснить. Они не хотят слушать. Они — дураки. — Верни мои перчатки! — тянет бессилием.
Накрапывает.
Когда уже Валечка любимый, родной с работы придет? Чай бы поставить… соскучилась так! Он ведь на заводе опять до ночи, допоздна. А ему и картошка наварена, и яичек пара. Где они, кстати?
Поесть бы.
Сто лет не ела.
Поесть бы.
А как там отец, интересно? Давно уж в гости не заходил. Все дуется, что замуж вышла? Ну и дуйся!
— Мама, у тебя опять давление!
Кто это говорит? Какая еще «мама»? Чья?
Нечего отпускать — все концы в воде.
Антонина ворочается сама внутри себя, будто боясь выползти на свет. Хочется свернуться клубком и закрыть серые, что небо над головой, глаза.
И на работу скоро, на комбинат родной, где она — начальница, а рядом девочки бегают, в рот смотрят, слушают.
Соскучилась так по ним!
— Тая, верни перчатки. — А у самой голос дрожит, прямо как руки. И все на душе не то, не сладко, волнение какое-то придушивает, цепляется за шею пальцами.
Когда уже Валечка придет?
А придет ли?
Бросил меня, сволочь.
А кто такой Валечка?
Люблю.
— Она мне спать не дает. — Антонина смотрит в окно, что в зеркало, не в силах разобрать ни единой черты собственного лица, пока капля за каплей по стеклу бежит время. — Ведьма… она забрать меня хочет, Элечка.
Я отметил это с некоторым удовлетворением — вторники, как известно, теперь имеют обыкновение существовать стабильно, и каждый новый вторник был маленьким личным триумфом. После того как пришлось буквально воскрешать их из небытия, я относился к этому дню недели с особым трепетом. Вторник означал, что время течёт правильно, что Элиас Темпус исправно заводит Городские Часы, что мир на своём месте.
Снег повалил около полудня — сначала робко, отдельными снежинками, а к вечеру превратился в настоящую бурю. Хлопья размером с блюдце кружились в безумном танце, ветер завывал в трубе, словно недовольный призрак, а мир за окнами западного крыла моей библиотеки превратился в сплошную белую мглу.
Я устроился в своём любимом кресле — малиновом бархатном, стёртом до розового в некоторых местах, с подлокотниками, исцарапанными когтями за долгие годы эмоционального чтения. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на корешки книг. На столике рядом стоял поднос с серебряным чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровой чашкой и — разумеется — хрустальной вазочкой с зефирками.
Розовыми. Только розовыми.
В руках у меня был том Диккенса — "Большие надежды", издание 1861 года, с пожелтевшими страницами и лёгким запахом ванили, который приобретают старые книги. Пип только что встретил странную мисс Хэвишем в её доме-призраке, и я, как всегда, сочувствовал мальчику. Дома с привидениями и эксцентричными женщинами в свадебных платьях никогда не предвещали ничего хорошего.
Я отхлебнул чаю — идеальная температура, как раз начал остывать до того состояния, когда можно пить, не обжигаясь, но ещё достаточно горячий, чтобы согревать. Отправил в рот зефирку. Перевернул страницу.
Где-то далеко ухала сова — обычная, не антропоморфная, просто птица, недовольная погодой. Часы на каминной полке отсчитывали секунды размеренным тиканьем. Огонь потрескивал, выбрасывая искры.
Идеальный вечер для библиотекаря.
За два столетия существования я научился ценить такие вечера. Тишина, книги, чай, метель за окном. Никаких приключений, никаких исчезающих дней недели, никаких путешествий в параллельные миры. Только я, Диккенс и уверенность в том, что завтра утром мир будет таким же, каким был сегодня.
Я допил чай и потянулся к чайнику, чтобы налить ещё.
И замер.
За окном что-то стукнуло.
Не ветка, сорвавшаяся под тяжестью снега. Не ставня, которую сорвало ветром. Стук. Целенаправленный. Настойчивый. Три раза подряд.
Я поднял голову, прислушиваясь. Метель выла. Огонь шипел. Часы тикали.
Снова стук. Три удара. Тук-тук-тук.
Я отложил книгу, аккуратно вложив закладку — варварство загибать уголки страниц — и поправил монокль. Подошёл к окну. Стекло было покрыто узорами изморози, сквозь которые виднелась только белая пелена метели.
Я протёр стекло рукавом плаща — оранжевый шёлк оставил влажный след — и заглянул наружу.
На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела кошка.
Я моргнул. Потом ещё раз.
Это была не обычная кошка. Я узнал бы этот серый дымчатый мех, эти очки в тонкой оправе, это строгое библиотечное платье викторианской эпохи где угодно.
— Мадам Цитата?!
Сердце ухнуло вниз. Кошка сидела неподвижно, покрытая снегом и льдом, платье было разорвано в нескольких местах, очки треснуты, а из-за стекла на меня смотрели огромные янтарные глаза, полные отчаяния.
Я рванул к окну, сбивая на ходу вазочку с зефирками — они покатились по полу, но мне было наплевать. Сдёрнул засов, распахнул створку.
Ледяной ветер ворвался в библиотеку с рёвом разъярённого зверя. Снег закружился внутри, залетая на книги, на стол, на пол. Бумаги сорвало со стола — они понеслись по комнате белыми птицами. Пламя в камине вспыхнуло сильнее от притока воздуха.
А мадам Цитата, библиотекарь из Города Между-Часами, существо, состоящее из чужих слов, медленно — очень медленно — наклонилась вперёд и рухнула с подоконника прямо мне в лапы.
Она была холодной.
Не просто холодной — ледяной. Смертельно холодной. Температуры, при которой не выживают. Мех покрыт инеем, который хрустел под пальцами. Лапы безжизненно повисли. Тело было жёстким, словно она уже начала замерзать насмерть.
— Нет-нет-нет, — бормотал я, захлопывая окно свободной лапой. — Держитесь. Держитесь, мадам. Всё будет хорошо. Клянусь всеми библиотеками мира, всё будет хорошо.
Я прижал её к груди — она была такой лёгкой, слишком лёгкой, словно половина её веса осталась там, в метели — и бросился к камину. Упал на колени перед огнём, всё ещё держа её на руках.
Она не шевелилась. Не открывала глаза. Только губы беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Дыхание — едва различимое, поверхностное.
— Говори со мной, — я гладил её по голове, пытаясь растереть замёрзшие уши. — Процитируй что-нибудь. Кого угодно. Буцефала, если надо. Только не молчи.
Никакого ответа.
Я осторожно снял с неё очки — одна линза была разбита вдребезги, оправа погнута. Отложил их на стол. Начал стягивать мокрое платье — оно прилипло к меху, пропитанное ледяной водой. Пальцы дрожали. Платье было разорвано в нескольких местах, словно она продиралась сквозь что-то острое.
Сквозь что она шла? Как долго? И главное — зачем?
Я снял свой оранжевый плащ — единственное тёплое, что было под рукой — и завернул её в шёлк. Подвинул ближе к огню, но не вплотную. Резкий перепад температур мог быть опасен, это я знал. Нужно отогревать постепенно.
Её тело дрожало. Мелкая, частая дрожь — хороший знак. Значит, организм ещё борется.
— Вот так, — бормотал я, продолжая растирать лапы, уши, разминать застывшие мышцы. — Борись. Ты существо из слов, а слова не умирают так просто. Они выживают. Передаются. Помнятся.
Дрожь не утихала.
Я вскочил, метнулся на кухню. Вскипятил воду — чайник свистнул истерично. Заварил чай, обычный чёрный, крепкий. Добавил щедрую ложку мёда, щепотку имбиря, каплю бренди из запасов для особых случаев. Это определённо был особый случай.
Вернулся к камину. Мадам Цитата всё ещё дрожала, завёрнутая в оранжевый шёлк. Губы по-прежнему шевелились беззвучно.
Я опустился рядом, приподнял её голову, подставив свою лапу, и поднёс чашку к губам:
— Пей. Медленно. По глоточку. Не торопись.
Она сделала крошечный глоток. Закашлялась — слабо, но это был звук, первый звук с момента, как я нашёл её. Ещё глоток. Кашель. Ещё.
Постепенно дыхание начало выравниваться. Дрожь становилась менее интенсивной.
Я сидел, держа её и чашку, периодически поднося чай к её губам. Огонь грел. Часы тикали — прошло десять минут, двадцать, полчаса. За окном метель бушевала с прежней силой, но здесь, у камина, было тепло и почти безопасно.
Наконец дрожь утихла совсем. Дыхание стало ровным, глубоким. Тело расслабилось.
Мадам Цитата открыла глаза.
Огромные, янтарные, усталые — но живые. Она посмотрела на меня. На камин. На библиотеку вокруг. На чашку в моих лапах.
Губы шевельнулись. Голос прозвучал хрипло, еле слышно, но это был голос:
— «Наверное, нет. Не так, как люди, которые всю жизнь прожили в одном месте. Но мы будем немного дома во многих местах». Джудит Керр, «Когда Гитлер украл розового кролика».
Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не уронил чашку.
— Добро пожаловать домой, мадам, — сказал я, и голос предательски дрожал. — Хотя технически это мой дом, но... детали. Сейчас вы дома. В безопасности.
Я помог ей сесть, подложил подушки с дивана. Накрыл пледом — тяжёлым, шерстяным, который обычно использовал для чтения в особо холодные ночи. Налил ещё чаю.
Она пила медленно, обхватив чашку обеими лапами, словно боялась, что её отнимут. Я ждал молча, давая время прийти в себя. Подбросил дров в камин. Собрал разлетевшиеся по комнате бумаги. Закрыл «Большие надежды» — Диккенс подождёт.
Наконец мадам Цитата допила чай. Поставила чашку с тихим звоном. Посмотрела на меня долгим взглядом.
— Что случилось? — спросил я тихо, садясь напротив. — Почему вы здесь? Как вы нашли дорогу через границу миров в такую метель?
Она молчала несколько секунд, подбирая слова. Вернее — цитаты.
— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Евангелие от Иоанна, глава первая, стих первый.
Я нахмурился:
— Слово?
Она кивнула.
— «Каждое слово — как ненужное пятно на тишине и небытии». Сэмюэл Беккет.
— Что-то случилось со словами? В Городе Между-Часами?
Ещё один кивок. Медленный. Тяжёлый. Закрытыми глазами.
— «Слово мертво, когда произнесено, говорят одни. А я говорю, оно только начинает жить в тот день». Эмили Дикинсон.
Холодок пробежал по спине, и это не имело ничего общего с открытым окном или метелью.
— Интересно… — я задумался, доставая блокнот и карандаш. Старая привычка библиотекаря — записывать важное. — Ты имеешь ввиду, что слова становятся ничем?
— «By the pricking of my thumbs, something wicked this way comes». Уильям Шекспир, "Макбет", акт четвёртый. — Она открыла глаза и взяв у меня ручку написала. — «Книги пустеют. Люди немеют.»
Я начал писать запасной ручкой, рука двигалась автоматически:
«Слова исчезают. Книги. Речь.»
— С какого момента? — спросил я. — Когда это началось?
— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле». Анна Ахматова, тысяча девятьсот семнадцатый год. — Она посмотрела мне в глаза. — «Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных». Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый».
Она говорила медленно, с паузами, словно каждое слово давалось с трудом.
— «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным — для него не останется слов». Тоже Оруэлл.
Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.
— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.
Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.
— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.
— «Новояз — единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Всё тот же Оруэлл. — Она дрожала снова, но теперь не от холода. — «Узнала я, как опадают лица, как из-под век выглядывает страх». Ахматова, "Реквием".
Она дрожала снова, но теперь не от холода.
— А книги? — я сжал карандаш так сильно, что он чуть не треснул. — Что с книгами?
Мадам Цитата посмотрела мне прямо в глаза:
— «А я молчу — я тридцать лет молчу. Молчание арктическими льдами стоит вокруг бессчётными ночами». Ахматова, седьмая северная элегия. — Она помолчала и взяв листок написала. — «Страницы становятся пустыми. Белыми. Как будто никогда ничего не было написано».
Я почувствовал, как желудок сжимается. Книги без слов. Пустые страницы. Это было... это было хуже смерти. Хуже забвения. Это было уничтожение самой сути.
— Библиотека Вечной Субботы? — прошептал я.
— «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их». Рэй Брэдбери. — Она закрыла глаза, написав еще строчку. — «Мёртвая. Тысячи книг. Все пусты. Я спряталась. Видела это. Видела его».
— Его?
— «У него нет имени. Или слишком много имён. — Почерк Мадам цитаты исказился от страха. — Мы называем его... Пожиратель Слов».
Пожиратель Слов.
Я записал, подчеркнул дважды.
— Что это? Как оно выглядит?
Мадам Цитата обхватила себя лапами:
— «Нечто без формы, тени без цвета, мышцы без силы, жест без движенья». Томас Стернз Элиот, "Полые люди", тысяча девятьсот двадцать пятый год. — Голос дрожал. — «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком — падает Тень». Тот же Элиот.
Молчание. Только треск огня и вой метели.
— А вы? — я посмотрел на неё. — Почему вы не пострадали?
— «Кроме цитат, нам уже ничего не осталось. Наш язык — система цитат». Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека". — Она печально улыбнулась. — «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Осип Мандельштам, "Разговор о Данте".
— «Но даже я начинаю забывать». — Она сжала лапы, написав эту строчку. — «Какая боль — искать потерянное слово». Мандельштам.
— Нет, — я схватил её лапу. — Не скоро. Мы что-нибудь придумаем.
— «Мы?» — она подняла бровь, и в этом жесте была тень прежней иронии.
— Разумеется, «мы», — я выпрямился, оранжевый плащ... вернее, его отсутствие напомнило о себе. Плащ был на ней. Я сидел в одной викторианской рубашке. — Вы думали, я позволю какому-то... Пожирателю... уничтожать слова? Книги? Сам язык?
Я встал. Голос повысился сам собой:
— Я библиотекарь, мадам Цитата. Два столетия я храню книги. Оберегаю слова. И если какое-то существо из теней думает, что может просто взять и сожрать содержимое литературы...
Я сжал кулаки.
— ...то оно жестоко, жестоко ошибается.
Мадам Цитата смотрела на меня снизу вверх. Потом, впервые за весь вечер, слабо улыбнулась:
— «Друг познаётся в беде». Квинт Энний, римский поэт, цитируется у Марка Туллия Цицерона в трактате «О дружбе».
— Именно, — я сел обратно, взял блокнот. — Теперь расскажите всё по порядку. Где оно появляется? Когда? Есть ли паттерн? Пострадали ли конкретные книги или случайные? Люди теряют речь одновременно или постепенно?
Она рассказывала и писала. Я записывал и уточнял. Страница за страницей. Каждая деталь. Каждое наблюдение.
Пожиратель появлялся ночью. Всегда ночью. Первым пострадала Библиотека Вечной Субботы — то, что осталось от неё после Дела Украденных Вторников. Потом книжные магазины. Потом частные коллекции. Потом школы.
Люди теряли речь постепенно. Сначала редкие слова. Потом обычные. Некоторые уже не могли говорить вообще.
Морриган пыталась остановить его. Элиас пытался. Все пытались.
Но как остановить то, что не имеет формы? Что питается самой сутью языка?
К тому моменту, как она закончила, часы на камине показывали полночь. Метель всё ещё бушевала. Огонь догорал.
— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил я.
Мадам Цитата посмотрела на меня долгим взглядом и написала:
— «Потому что ты вернул вторники. Подружился с Коллекционером. Ты...» — пауза, — «...ты библиотекарь, который помнит. Который записывает. А записанное...» — она коснулась моего блокнота, — «...труднее украсть».
Я посмотрел на исписанные страницы. На свой почерк. На слова, зафиксированные чернилами.
— И что нужно сделать?
— «Вернуться. В Город. Найти Пожирателя. Остановить». — Голос стал тверже. — «Всего прочнее на земле — печаль, и долговечней — царственное слово». Ахматова.
За окном что-то грохнуло — ветка, сорванная ветром. Или что-то ещё.
Я посмотрел на свою библиотеку. На тысячи томов на полках. На слова, записанные столетия назад. На наследие, хранящееся здесь.
Представил их пустыми. Белыми. Мёртвыми.
— Когда метель утихнет, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал, — мы отправимся. Вместе. Но сейчас вам нужен сон. Я приготовлю гостевую комнату.
— «Я не могу ответить иначе, как спасибо, и еще раз спасибо, и еще раз спасибо». Уильям Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт третий, сцена третья. Говорит Себастьян.
— В вашем случае, — я помог ей подняться, — благодарность состоит исключительно из слов. Других у вас нет. И мы сохраним их. Каждое. Обещаю.
Я проводил её в гостевую комнату на втором этаже. Растопил камин. Принёс свежее бельё, графин с водой, тарелку с печеньем. Нашёл запасные очки — не идеально подходили, но лучше, чем ничего.
— Спите, — сказал я у двери. — Утром обсудим план.
— «Спокойной ночи, милый принц, и пусть сонмы ангелов поют тебе в покой.». Уильям Шекспир, «Гамлет», акт пятый, сцена вторая. Говорит Горацио.
Я закрыл дверь и спустился обратно в библиотеку.
Камин почти погас. Я подбросил дров, и огонь разгорелся снова. Сел в кресло. Открыл блокнот. Перечитал записи.
Пожиратель Слов. Крадёт язык. Книги пустеют. Люди немеют.
За окном метель выла. Мир снаружи был белым, безмолвным, пустым.
Я посмотрел на полки вокруг. На корешки с названиями. На золотое тиснение букв. На слова, слова, бесконечные слова.
И поклялся себе тихо, в пустоту библиотеки:
Ни одна книга — ни в моём мире, ни в Городе Между-Часами — не станет пустой, пока я жив.
Даже если придётся сразиться с самой тенью.
Даже если придётся отдать последнюю зефирку.
(Хотя с зефирками, может быть, не стоит торопиться. У каждого есть границы.)
Я закрыл блокнот и посмотрел на затухающий огонь.
Завтра начнётся новое дело.
А пока — метель, тишина и спящая кошка-библиотекарь наверху, которая состоит из чужих слов.
И где-то в другом мире существо из теней пожирает язык. Слово за словом. Предложение за предложением.
Я так понимаю, туда заморозку сгружают или охлажденку и при заказе оно разогревается. Видела, как туда коробки грузили, и встречала рилсы, как покупали. Это стоит прямо перед пиццерией, чей это автома...
Конеш!
После того как сломала руку (в помещении!!), я стала бояться транспорта: вида, звука. Раньше до панических атак доходило: слышу звук двигателя и начинается сердцебиение и паника. И старалась быстрее у...