#Литература

1

Девятнадцать лет назад они выскользнули во тьму из теплого, грешного чрева. Не два младенца – одна ошибка. Одно наказание. Два тела, сплетённых в одно проклятие. Их мать и отец были кровью от крови, плотью от плоти. Они любили друг друга так, как запрещает любить и Бог, и люди. Брат и сестра. Их плоть знала друг друга еще до того, как осмелилась признаться в этом. Соседи шептались за спиной, родня отреклась, а потом и вовсе выгнали их из деревни с плевками и камнями вдогонку. Они ушли в чащу, туда, где тени длинные, а земля пахнет гнилью. Поставили хлипкий дом на краю леса – дощатые стены, скрипящие под ветром, как кости старика. Деревня вырвала их из себя, как гнилой зуб, и выплюнула на окраину леса, где земля пропитана болотной тиной, а воздух густой от мошкары.

Рожденные ими – это они сами. Их грех, их стыд, их расплата.

Следующей зимой мать понесла. Зима пришла рано. Снег лег мертвым саваном на землю еще в ноябре, и с тех пор только глубже вгрызался в почву костяными пальцами. Именно тогда мать почувствовала, как внутри зашевелилось нечто чуждое.

Голодная зима. Отец впоследствии вспоминал ее как сплошную белую муку - дни сливались в один бесконечный постный день, где даже вороны замерзали на лету, камнем падая на окоченевшую землю. Их огород, этот жалкий клочок отвоеванной у леса земли, не дал ни зернышка. Земля будто знала. Будто отплевывалась от посевов, чувствуя, какое семя зреет в материнской утробе.

Мать таяла на глазах. Ее беременность не походила на обычную - не было округлости, цветущего вида. Лишь острый живот, неестественно выпирающий из-под впалых ребер, будто не ребенок рос там, а нечто высасывало ее изнутри. По ночам она стонала, а отец, стиснув зубы, жевал древесную кору, чтобы хоть чем-то заглушить пустоту в желудке.

Летом собирали грибы - те, что не съели черви. Сушили ягоды, липкие от собственного сока, будто слепленные из запекшейся крови. Иногда отец приносил из леса зайца - тощего, с вытертой шкуркой, больше кости, чем мяса. Его внутренности пахли хвоей и страхом.

Но зимой лес оскалился, окаменел. Деревья застыли в немых криках, протягивая к нашему дому чёрные обмороженные ветви.

Несколько раз отец приходил в деревню, ползал на коленях от дома к дому, просил хоть жменьку муки, хоть сухарей накормить беременную жену. Но его встречали только презрением, а кто-то откровенной ненавистью. Стучал в двери, что когда-то распахивались перед ним, когда он еще был человеком, а не паршивой собакой. Теперь за этими дверями только плевались.

- Ублюдок, - шипели хозяева, выплевывая слова, как шелуху. - Тварь.

Хозяева плевали ему в лицо, отпихивали ногами, после чего брезгливо вытирали сапоги о землю. Ребятня, стайкой носившаяся без дела на улице, заручившись поддержкой взрослых, бросали в него камни и палки. Приходилось уйти не солоно хлебавши.

Жена, сильно исхудавшая и больше походившая на живой труп, встречала на крыльце. От отсутствия питания у нее выпали практически все волосы, и она подвязывала голову косынкой. Череп, обтянутый серой кожей, все еще имел черты любимого лица. Худенькие ручки обхватывали неимоверно большой живот. Отец видел беременных баб в деревне, сразу понял - ребенок в утробе не один. От этого становилось еще страшнее. Стоять она уже не могла, поэтому отец сколотил ей небольшую лавочку на крыльце. Каждый раз она встречала его, сидя на этой лавочке. Опустив голову и помотав ею в стороны, он давал понять, что ничего не принес. Горестно вздохнув, мать набирала в небольшой казанок снега, топила его в печи и вываривала в нем еловые ветки и шишки. Тем и перебивались.

А потом начались схватки. Не те, что предвещают жизнь, а долгие, неровные, как предсмертные судороги. Отец говорил, что, когда мать кричала, из леса ей вторили волки.

Роды пришлись на крещенские морозы. Когда мать закричала в первый раз, в печной трубе завыло так, что отец на мгновение подумал - это не ветер. Что это лес, что это сама земля кричит через нее. Дети появились на свет в предрассветных сумерках, когда даже Богу было не видно этого греха, в вонючей полутьме, среди грязных тряпок и ржавых пятен.

Два тельца. Одна кожа. Ни одного полного крика - лишь тихий, прерывистый стон, больше похожий на звук рвущейся плоти, чем на первый вдох новорожденного.

Отец потом говорил, что в тот момент понял: земля не дала урожая не потому, что была бесплодна. Она просто боялась родить еще одно проклятие.

Когда последние судороги родов отпустили мать и в смрадной полутьме хаты затихли её хрипы, отец поднёс свечу.

Дрожащий свет лизнул мокрую плоть.

И они увидели.

Отец замер. Свеча выпала из его пальцев, утонула в луже на полу.

Они лежали, сросшиеся боками, как два плода на одной прогнившей ветке. Кожа в месте сращения была тонкой, полупрозрачной, и сквозь нее пульсировали жилы, общие на двоих.

У первого младенца лицо представляло собой мертвенно-бледную маску, где на месте носа зияли два влажных отверстия. Они судорожно сжимались и разжимались, как жабры выброшенной на берег рыбы. При каждом таком движении из дырок вырывался тонкий свистящий звук, смешивающийся с хлюпаньем слизи.

По бокам головы, там, где должны были быть уши, топорщились мясистые наросты, покрытые синеватым пушком. Эти странные выступы пульсировали в такт дыханию, а их внутренняя структура напоминала сморщенную ушную раковину, будто кто-то взял нормальное ухо и сжал его в кулаке, оставив лишь жалкую пародию.

Второй младенец, казалось, получил нос, но при ближайшем рассмотрении это оказывался лишь жалкий хрящевой бугорок, криво торчащий над ртом, с единственной ноздрей, больше похожей на дыру от гвоздя.

Иногда, когда оба младенца одновременно вздрагивали, их головы непроизвольно поворачивались друг к другу, и тогда можно было заметить, как дрожащие ноздри синхронно подрагивали, будто между ними существовала какая-то нездоровая связь, выходящая за пределы физического сращения.

Отец замер у родового ложа, и в его глазах, отражающих трепетный свет сальной свечи, разверзлась бездна. Пальцы, только что сжимавшие окровавленную тряпку, разжались сами собой. Ткань шлепнулась в лужу последа. В ушах стоял звон, будто кто-то ударил в набат внутри его черепа.

- Нет... - прошелестели его губы, покрытые трещинами. Он зажмурился, резко тряхнул головой, как бы стряхивая кошмар. Но когда веки поднялись - оно все еще было там. Два... нет, одно существо. Сросшееся. Уродливое. Его кровь. Его плоть.

Гнев пришел третьим.

- ЧТО ЭТО?! - хриплый вопль вырвался из глотки, разбиваясь о стены избы. Он схватился за голову, ногти впились в кожу, но боль не вернула рассудок. -- КАК?!

Взгляд упал на жену. Бледную, полумертвую. И тут ярость сменилась ужасом.

Он отпрянул. Спиной ударился о стену. Руки, привыкшие к тяжелой работе, тряслись как у пьяницы.

- Это... это... - слова застревали в горле. Оно шевельнулось. Оно было живо.

В груди что-то оборвалось.

Отец медленно опустился на колени. В глазах стояли слезы, но не от жалости - от осознания. Это - наказание. За грех. За кровосмешение. За любовь.

Его пальцы судорожно сжались в молитве, но какие молитвы могли помочь здесь? Какие слова могли оправдать это?

А потом... Потом он услышал хрип. Оно дышало.

И тогда отец понял самое страшное: он должен прикоснуться. Принять. Полюбить. И от этого осознания его вырвало прямо на глиняный пол.

Мать лежала на окровавленном тряпье, ее пальцы впились в руку отца.

- Убей.

Ее голос, больше похожий на скрип несмазанных дверных петель - сухой, рвущийся, неестественный.

- Убей, - повторила она, и в глазах, лишенных слез, стояла только животная, первобытная просьба. Не мольба - приказ.

Отец стоял над корытом, где копошилось оно. Два в одном. Одно в двух.

Нож уже был в его руке - обычный, с выщербленным лезвием. Он поднял его, и металл дрогнул в лучах рассвета, пробивающихся сквозь щели в ставнях. Он посмотрел им в лицо. В лица.

Один младенец спал. Второй - смотрел на него. Глаз всего один, мутный, как лед - видел его. И в этом взгляде не было ни страха, ни боли.

Не смог. Это его дети.

Он опустился на колени и зарыдал впервые за всю свою жизнь.

Над ним, в рассветных лучах, оно тихо захныкало. И этот звук был страшнее любого крика.

Это был плач. Настоящий. Человеческий.

2

Материнская грудь висела пустым мешком - ни капли молока, только соль пота да тонкая пленка горечи на иссохшей коже. Но они всё равно цеплялись за неё, слепые, отчаянные. Их рты, уродливые и перекошенные, сжимали сосок беззубыми дёснами, раздирая в кровь. Мать лежала, уставившись в потолок, и терпела. Не потому что любила, а потому что не могла оттолкнуть. Сращенные тела были сильнее её отвращения.

Отец приходил ночью, бросал в угол рыбу - сырую, с речным илом под чешуёй. Они набрасывались на неё, как щенята, но движения были неловкими, пугающе человеческими.

Один впивался в брюхо и единственным выросшим клыком вспарывал серебристую кожу. Второй, с перекошенной челюстью, давился, но глотал куски целиком.

Рыбьи кишки прилипали к общему боку, к той самой тонкой перепонке, что пульсировала при каждом движении. Иногда они дергались одновременно и тогда перепонка натягивалась, грозя разорваться, обнажив то, что скрывалось под ней.

Мать смотрела и смеялась. Тихо, беззвучно. Потому что знала - это не дети.

Это зеркало, в котором отражалась вся гниль их рода. А отец уходил на рассвете, оставляя на полу кровавые следы - не от рыбы. От того, что они, голодные, пытались укусить его за пятки, когда он выходил.

На седьмую зиму мать перестала вставать с постели. Ее грудь, давно высохшая, теперь напоминала сморщенный мешок, прилипший к ребрам. В последнее утро она не ответила на толчок в бок. Тело уже окоченело, но глаза остались открытыми.

Близнецы наблюдали.

Когда отец закрыл матери глаза, они синхронно облизнулись.

Три дня в избе стоял хруст.

Отец пил самогон из медного таза, а они - ели. Ели то, что осталось от матери.

На четвертый день отец встал, качнулся, и пнул их сапогом под общий зад.

- Довольно, - сказал он. И добавил, глядя в их разные глаза: - Теперь моя очередь.

Отец больше не запирал дверь.

Она скрипела на ветру, приоткрываясь ровно настолько, чтобы впустить внутрь мороз и показать миру - здесь больше нечего скрывать.

Сиамцы научились передвигаться. Их движения напоминали паука с подломанными лапами - рывками, с нечеловеческой гибкостью.

Они научились охотиться.

Сначала исчезли мыши. Еще недавно дом жил их шорохами - скребущие шарики за стенами, возня в пустотах пола. Теперь же мертвая тишина, нарушаемая лишь редкими, быстро обрывающимися писками. Они ловили их аккуратно, почти бережно, своими странными перепончатыми руками, чтобы не помять, не испортить.

Потом пришел черед воробьев.

Глупые доверчивые создания продолжали залетать в распахнутую дверь, будто не замечая, как изменился воздух в доме, как потяжелели тени в углах. Они поджидала их у окна. Их руки двигались с пугающей точностью - мягкий хват, легкое давление, и птица затихала, лишь дрожа в странных пальцах, соединенных тонкой кожицей.

Крылья они отрывали бережно, стараясь не повредить грудку. Перья аккуратно складывала в сторону. Кровь слизывала с пальцев, не теряя ни капли. Все самое вкусное, нежное мясо на грудке, печенку, сердечко они оставляла для него.

Отец сидел в углу и пил.

Он больше не кричал на них, не швырял бутылки, не пытался выгнать. Просто сидел, сгорбившись, с пустым взглядом, и ждал. Ждал, когда они принесут ему еду.

Они подползали к нему на корточках, по-кошачьи, положив перед ним аккуратную кучку - сегодня это были две птички, уже ощипанные, с аккуратно выпотрошенными брюшками. Отец морщился, но руки тянулись к еде.

Он ел. Давился, но ел. А они сидели рядом, положив голову ему на колени, как котята, и тихо урчали что-то на своем странном языке. Их перепончатые пальцы осторожно перебирали его грязные волосы, пытаясь пригладить непослушные пряди.

Иногда, когда он засыпал пьяным сном, они накрывали его своим телом, как одеялом - холодным, влажным, но удивительно мягким. И лежали так всю ночь, прислушиваясь к его дыханию, охраняя сон.

Они любили его. Странной, нечеловеческой любовью. Любили достаточно, чтобы кормить. Достаточно, чтобы не съесть.

Они росли. Их позвоночники вытягивались, обретая змеиную гибкость. Кожа, некогда бледно-человеческая, теперь отливала мертвенно-голубым перламутром, покрываясь тончайшей слизистой пленкой. Глаза, плоские и круглые, как у глубоководных рыб, отражали свет подобно тусклым монетам - они видели в темноте лучше, чем при свете дня. Пальцы срослись почти до кончиков, образовав эластичные перепонки, идеальные для скользящего захвата.

Совершенные охотники. Они двигались беззвучно, их тела не отбрасывали тени. В лесу, где обычные хищники полагались на силу или скорость, они использовали хитрость. Могли часами замирать в подвешенном состоянии между ветвей, сливаясь с корой деревьев, пока кролик или лиса не приближались на расстояние броска.

Особенно искусны они были в звуках. Гортанными щелчками и бульканьем воспроизводили крик раненого зайца. Тонким свистом подражали зову потерявшегося детеныша. Когда любопытная жертва приближалась, их длинные конечности смыкались вокруг нее быстрее, чем успевал сработать инстинкт бегства.

Не люди, но и не звери. Они не знали человеческую мораль, но выработали человеческую хитрость. Потеряли человеческий облик, но развили нечеловеческие способности. В них не осталось ничего от тех беспомощных существ, какими они были когда-то, только холодность хищника.

Лес, некогда полный жизни, теперь затихал при их приближении. Даже волки уходили с их троп, повинуясь древнему инстинкту, предупреждающему об опасности, которую нельзя ни победить, ни понять.

Они научились говорить.

Слова у них рождались не во рту, а где-то глубже - в горле, в груди, в животе. Звуки выходили мокрыми, булькающими, как будто сквозь воду. Гласные растягивались в шипящие свисты, согласные ломались о странное строение их челюстей.

Отец начал понимать.

Не сразу. Сначала это были просто шумы — щелчки, хрипы, бульканье. Но потом, в пьяном полубреду, он стал различать в них смысл.

- Ку-шай… - булькало что-то в углу, протягивая ему кусок мяса.

- Спи-и… - шелестело над ухом, когда он засыпал у бутылки.

Они не знали, как звучат настоящие слова. Никто никогда не разговаривал с ними. Они просто копировали то, что слышали от него самого - обрывки пьяного бормотания, крики, стоны. Их речь была как эхо из глубокого колодца - искаженное, но узнаваемое.

Иногда, ночью, отец просыпался от того, что в темноте что-то шептало.

- Па-а-а…

Он закрывал глаза и притворялся, что спит.

А они ползли ближе, их перепончатые пальцы цеплялись за одеяло, и тогда раздавалось новое слово, самое страшное:

- Лю-ю-блю…

Оно звучало как приговор.

Они притащили его ночью. Мокрого, с вывернутой шеей, с синими от удушья губами. Деревенского мужика - в рваном кожухе, с мозолистыми руками, с еще теплым топором, зажатым в окоченевших пальцах.

Отец понял сразу. Он впервые за долгие месяцы протрезвел моментально - ледяной ужас выжег хмель из крови. Это был человек. Не мышь, не птица, не лесная тварь. Человек.

Близнецы обшаривали труп длинными пальцами, щупали лицо, ворошили волосы. Их плоские глаза не выражали ничего, лишь любопытство. Они тыкались носами в его кожу, облизывали кровь на его рубахе, перешептывались булькающими звуками.

- Па… а… а… - протянул один, тыча перепончатой рукой в мертвое лицо.

- Не ма… - прошипел другой.

Они не понимали.

Они действительно не понимали.

Отец сглотнул ком в горле. Они ведь и правда не знали. Никто не рассказывал им о других людях. Они выросли в этом сгнившем доме, думая, что весь мир - это отец, мать, да лесные звери.

А теперь перед ними лежало нечто теплое, как они. Дышавшее, кричавшее, пока ему не сломали гортань.

Они смотрели на отца, ожидая объяснений.

А он смотрел на топор в мертвой руке и понимал - мужик пришел их убить.

И они просто защищались.

Как звери. Как дети.

- Кушать? - они провели языком по окровавленному подбородку мертвеца.

Отец закрыл лицо руками. Грань была преступлена. Но для них ее никогда и не существовало.

Они не понимали. Их сознание работало чёткими, неопровержимыми алгоритмами:

Па - даёт тепло, не трогать.

Ма - пахла страхом.

Что движется - можно съесть.

Что угрожает - нужно убить первым.

Никаких сомнений. Никаких "а если". Только чистые инстинкты, отточенные в темноте гнилого дома, где они росли.

Отец уставился на их глаза - плоские, блестящие, как мокрый сланец. В них не было ни капли того, что он называл "душой". Только любопытство учёного, рассматривающего новый вид жука.

- Вы же... - его голос застрял в горле, превратившись в хриплый шёпот. - Вы же моя кровь...

Они наклонили головы в унисон, как будто он произнёс заклинание на забытом языке.

Потом младший потянулся липкой рукой и аккуратно стёр с его щеки слезу.

- Па мокро, - констатировал он.

В этом тоне - только искреннее желание помочь, такое же простое и страшное, как нож в руках ребёнка.

Отец понял главное: они не стали чудовищами. Они упростились.Как вода, стекающая в канализацию, как огонь, пожирающий дом.Как сама природа - без злобы, без жалости, без смысла.

И теперь этот новый порядок вещей будет расползаться по лесу, по деревне, по миру - тихо, неотвратимо, как пятно крови на промокашке.

Он уходил в запой, как в спасительное подполье.

Бутылка за бутылкой, стакан за стаканом — пока комната не начинала плыть, а звуки не превращались в далекое, безразличное эхо. Он пил, чтобы не слышать, как там, за его спиной, хрустят хрящи и ломаются ребра. Чтобы не видеть, как близнецы, с серьезностью ребенка, играющего в повара, ковыряются в грудной клетке мужика, повторяя движения, которые когда-то наблюдал у отца при разделывании добычи.

- Па...? - существо протянуло окровавленный кусок печени, его перепончатые пальцы скользили по склизкой поверхности. Глаза - огромные, влажные, абсолютно пустые, смотрели с ожиданием одобрения.

Отец завыл. Звук, вырвавшийся из его груди, был настолько первобытным, что даже близнецы на мгновение замерли, насторожившись.

Веревка.

Он нашел ее в сарае, там, где когда-то хранились инструменты. Теперь сарай был пуст - все ценное давно продано на выпивку. Веревка, старая, пересохшая, все еще крепкая.

Он вошел в дом.

Братья спали, свернувшись в клубок, их длинные конечности переплелись, как корни дерева. Животы, раздутые от еды, медленно поднимались и опускались.

Отец поставил табурет под балку. Встал. Петля плотно обхватила шею, как объятие старого друга.

- Я должен был... - он сглотнул ком в горле, глядя на спящих существ.

- Надо было вас придушить... - прошептал он, глядя на их спящие фигуры. - Когда вы еще пищали в пеленках... Когда ваши глаза еще умели плакать...

Его нога дрогнула.

Табурет с грохотом упал.

Братья проснулись утром. Они подошли к висящему телу, обнюхали его.

- Па... холодный... - прошептал младший, трогая окоченевшую ногу.

- Спит... - ответил старший.

Они переглянулись. Потом, с почти человеческой аккуратностью, подняли опрокинутый табурет и поставили его обратно под ноги отца.

На всякий случай.

3

Отец разложился быстро - в один день шея порвалась, как мокрая бумага, и тело рухнуло в лужу собственных соков. Братья наблюдали, как плоть отца превращается в жижу, как черви выедают глазные яблоки, как волосы отделяются от кожи целыми прядями.

Они не тронули его. Не потому что брезговали - они ели и гораздо более гнилую добычу. Просто...

Он был Па. А Па - нельзя.

Когда от трупа остались только кости, они аккуратно вынесли их на крыльцо. Разложили по порядку - череп на перилах, ребра ступенькой, кости рук и ног крест-накрест. Получилось почти красиво.

Прошли еще 4 зимы.

Каждый раз возвращаясь с охоты, они задерживались у крыльца. Старший тыкал мордой в пожелтевший череп, младший облизывал его пустые глазницы. Потом они оставляли перед ним лучшие куски - свежую печень, нежные куски мяса с бедер добычи.

Однажды зимой череп исчез под снегом. Они разрыли сугроб, отыскали его, оттерли наледь шершавыми языками.

Он был холодный. Мокрый. Мертвый. Но все равно - Па.

Старший прижал череп к груди, зашипел что-то младшему. На следующий день они принесли из леса лису, вспороли ей брюхо и уложили череп отца внутрь, в еще теплое нутро. Потом закопали это под крыльцом.

Теперь Па был в тепле.

А они, возвращаясь с охоты, просто задерживались у этого места на несколько лишних секунд.

Потом шли в дом - есть, спать, ждать новую добычу.

Череп больше не выставляли. Но иногда, в особенно холодные ночи, старший выкапывал его и спал, обняв кости, как когда-то в детстве обнимал живого отца.

Так было правильно. Так было хорошо.

Зима в тот год не пощадила никого. Ветер, словно озлобленный зверь, выл в щелях покосившихся стен, занося крыльцо снегом по самые рамы. А они - лежали.

Впервые. За всю свою странную, сросшуюся жизнь.

Старший, скрючившись в углу, впивался когтистыми пальцами в живот, будто пытался вырвать невидимую опухоль, что пустила корни в его плоти и в плоти младшего. Изо рта стекала розовая пена, оставляя следы на груди, там, где их тела срастались в единый, уродливый узел. Младший бредил. Его глаза - плоские, мертвенно-блестящие, затянулись белесой пленкой. Горло хрипело, выдавливая из себя булькающие, клокочущие звуки.

Человеческая зараза.

Они рвали людей, глотали их мясо, чувствовали, как трепещет под зубами еще живая плоть, но их тела, созданные для охоты, оказались бессильны перед врагом, которого нельзя учуять, нельзя разорвать когтями.

Невидимый убийца. Вирус.

Он вошел в них вместе с последней жертвой - стариком, что приполз к ним с травами и молитвами. Они съели его, как съедали всех. Но в этот раз вместе с мясом проглотили смерть.

Три дня кошмара. Жар пожирал их изнутри, будто под кожей ползали раскаленные угли. Они бились на грязной подстилке, сросшиеся бока терлись друг о друга, стирая кожу в кровавые раны. Старший, с трудом отрываясь от пола, тут же падал, извергая черную, густую желчь.

Они не понимали. Болезнь была как тень - ее нельзя было ухватить, нельзя было загнать в угол и перегрызть глотку.

На четвертый день младший затих. Его тело замерло в неестественном изгибе, словно в последний миг он пытался отползти, разорвать сросшуюся плоть, спрятаться там, где когда-то спал их отец.

Старший обхватил его, прижал к себе, ждал, что тот снова задышит.

Но младший не проснулся.

Теперь он был один. Он лежал, прижавшись щекой к остывающему плечу брата. Их сросшиеся бока, там, где когда-то пульсировала общая кровь, теперь были словно камень: холодные, чужие.

Дыхание младшего прекратилось.

Но старший все еще чувствовал его - фантомную боль в той части тела, которой больше не было. Зуд в пальцах, что не принадлежали ему. Судорожный спазм в легком, которого он никогда не имел.

Он завыл.

Глухо, по-звериному, раздирая горло в кровавую пену. Кричал в лицо пустым стенам, мертвому знахарю в своем животе, всему этому проклятому миру, что подарил им такую жизнь и такую смерть.

Снаружи завывал ветер.

Снег забивался в щели, леденил босые ступни. Но он уже не чувствовал холода. Только пустоту. Тяжелую, как камень.

Он перекатился на бок, обхватив череп отца костлявыми пальцами. Прижал его к груди, туда, где когда-то билось два сердца.

Теперь билось одно. И скоро - ни одного.

Глаза слипались.

Во тьме ему мерещилось, что младший шевелится. Что холодные пальцы вцепляются в его руку. Что сросшаяся плоть снова становится теплой.

Он улыбнулся.

И перестал дышать.

Эпилог

Весна пришла тихо, как вор, крадучись растопив ледяные оковы. Когда последний снег сошел, обнажив черную землю, в покинутый дом на краю деревни заглянули люди.

Дверь скрипнула на ржавых петлях, впуская внутрь полосы мутного света.

В углу, на прогнившем полу, лежали они - три скелета, переплетенные в вечном объятии.

Два - неразделимые даже в смерти, кости срослись так, что нельзя было понять, где кончается один и начинается другой.

Третий - старый, пожелтевший череп, зажатый между ними, будто последний свидетель их муки.

Люди постояли в молчании, перекрестились.

Никто не стал разбирать, кто есть кто.

Не стали хоронить.

Просто облили дом керосином и подожгли.

Пламя лизало почерневшие бревна, пожирая последнее свидетельство этой странной, страшной истории.

И когда догорали последние балки, кому-то показалось, что в треске огня слышится странный звук, будто двойной вздох, наконец-то ставший свободным.

Но, возможно, это был просто ветер.

Весенний, теплый ветер, несущий пепел в высокое, чистое небо.

Я фрилансер, ориентированный на студентов (студлансер), поэтому заработок сезонный. Отмена дипломных в ряде колледжей и вузов ввиду того, что студенты пилят свои работы в ИИ, сулит снижение количества заказов, поэтому, пока шэф улучшает рекламные алгоритмы компании, чтобы компенсировать возможное снижение спроса в этом академическом году, я на всякий случай смотрю в сторону альтернатив.

ИИ пожрал кучу корзин, в которые я складывал свои яйца в универе: остались безработными переводчики, авторы в газеты и журналы (как бумажные так и онлайн-), корректоры, и т.п., поэтому каждый раз, когда я копаю в эту сферу, там почти нет предложений и очереди из туевой хучи соискателей с 15-летним стажем. Отсюда вопрос, какое применение вы смогли найти своим гуманитарным компетенциям?

Вообще мечта была об авторской колонке в каком-нибудь научно-популярном журнале или сборнике (дабы задействовать и переводческие и писательские компетенции), однако бумажные устарели ещё до того, как я окончил школу, а электронные сейчас может вести сам основатель в одно лицо: важнее стало наличие изначального бюджета на раскрутку, ибо при такой сатурации рынка ваше сообщество может и не увидеть достаточное число платежеспособных читателей.

Одно хорошо - ленивые студенты исторически всегда были одним из самых устойчивых источников заработка, только рыночек то скукоживается то раскукоживается в зависимости от экономической ситуации, и сейчас он скорее скукоживается, подгоняемый прогрессом ИИ. Так что и тут начинает играть фактор рекламы.

(Дисклеймер: ОЧЕНЬ многа буков)

Здравствуйте.

Допустим, произошло событие. Рядовое такое событие, недостойное пера великих авторов.

Но, предположим, только предположим, что они, эти великие авторы, вдруг бы об этом написали? Как бы это выглядело?

Допустим, женщина стала готовить блины, и что-то пошло не так: сожгла, не допекла, много соли, мало сахара. То есть — фейл как он есть. Вот об этом и пофантазируем.

Гиляровский. Гиляровский, как, возможно, многие знают, известен прославлением Москвы и москвичей конца 19 - начала 20 века. И в частности — кулинарных пристрастий, например, купечества.

Итак, блины по гиляровски:

«Обед»

На Масляной неделе Марьюшка Кошкина, молодая московская купчиха, вознамерилась самолично порадовать своего новоиспеченнго мужа, купца Кошкина, блинами, какие подавались в трактире Егорова. Блины эти были румяные, пышные, корочка так и хрумтит, да с разными начинками: тут тебе и розовая сёмга с угольниками лимона, и янтарный балычок, и лососинка живенькая, Петербургская, и налимья печёнка.

Да поставить на стол серебряные тарелочки с серой зернистой и блестяще-чёрной ачуевской паюсной икрой.

И ко всему этому подать холодную смирновку во льду…

Марьюшка взошла на кухню и огляделась: эти все жбаны и сковородки для приготовления блинов были ей незнакомы. Рядом крутилась девка Параська и мешала Марьюшке сосредоточиться.

Слыхала Марьюшка от своей мамки-няньки Киреевны, что пекутся такие блины на печи, не переворачиваются, оттого и такие пышные бывают.

Перво-наперво, надо поставить опару. Марьюшка оглядела кухню. Опары нигде не стояло.

— Параська, где опара? — крикнула Марьюшка.

И забегала девка Параська, а с ней и кухарка Анисья: ставили опару, отдельно взбивали белки, месили, тёрли тесто. Упарилась Марьюшка ждать, пока спекутся блинцы.

А Параська с Анисьей мазали сковороды маслом, ставили в дровяную печь…

— Шли б вы, матушка, в комнаты, отдохнули ба, а то неровен час опалит вам кружавчики-та… А мы тут сами, — погнала Марьюшку от печи раскрасневшаяся Анисья.

Марьюшка поднялась в комнаты и прилегла отдохнуть перед обедом.

К четырём часам пришёл муж, уселся за стол.

— Параська, неси блины, — крикнула Марьюшка.

— Да какие блины, помилуйте, отобедать сперва надо. Кто блины на пустой желудок ест? — загудел муж.

Марья вздохнула, но делать нечего — велела подать закуски — провесной окорок, нарезанный тонкими ломтиками, сёмга под водочку. Подали дымящуюся селянку со стерлядкой, да под расстегаи.

— А теперь и блинцов извольте, — разулыбалась Марьюшка, когда муженёк принял третью стопку водки и изволил зачерпнуть ложкой паюсную икру. — Параська, давай блины.

Параська заспотыкалась и понеслась в кухню. Вынесла блюдо и устроила его посреди обеденного стола.

Купец Кошкин минуту ошалело смотрел на блюдо. Тяпнул смирновки и спросил:

— Это что такое?

Параська пискнула и убежала. Марьюшка отошла от потрясения и заорала на лестницу:

— Анисья!!!

Кухарка Анисья прибежала, вытирая красные распаренные руки о передник.

— Что ты, чёртова баба, наготовила? — накинулась Марьюшка.

— Да это, барыня, не поспеваю я… То одно, то другое. Одна я, Параська, дура безрукая, ещё и чугунок уронила, Вот я и не углядела — подгорели маленько… — торопливо бормотала Анисья.

Купец Кошкин вдруг захохотал, запрокинув бородатую голову:

— Подгорели? Маленько? Да тут угольки одни! Экая ты безрукая.

Кошкин сдёрнул с груди салфетку, стряхнул с бороды крошки.

— Пойду посплю. В семь разбуди, — коротко сказал жене и потопал вон из столовой.

Марьюшка грустно смотрела на горелые блины и горевала, что рано ушла с кухни и не уследила за Анисьей. Уж тогда бы блины получились, как положено: пышные да хрусткие. Ничего, вот будет лето — приготовит любимому мужу хлодник, польский, со сметаной. Уж тогда порадует его!

Зощенко. Зощенко — мастер короткого рассказа. В его рассказах мы можем видеть комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее, так написано в Википедии. Но это образ. А темой рассказа часто были очень злободневные проблемы общественной жизни: безответственность, скупердяйство, трусость, преданность идеалам революции.

«Блины»

Маша Гвоздикова была, конечно, ничего себе особа — симпатичная. И может даже удачно смогла бы выйти замуж. Но как-то всё не складывалось у неё. Потому что мужику что надо? Вкусно поесть после трудового дня. А Маша готовить она не особенно умеет. Плохо готовит, если честно. Говорит, что кастрюли всякие и сковородки отвлекают её от успехов мирового социалистического движения. И она, как комсомолка, не может тратить своё важное для республики время на это мещанство. И предпочитает кушать в 1-й столовой горпромпищеторга.

И познакомилась она как-то на комсомольском собрании с неким молодым человеком. А он и скажи:

— Всем вы, Маша, хороши, и идеологически правильно воспитаны. Если бы ещё и блинками меня угостили - женился бы сразу. Завтра бы и женился.

Маша, конечно, несколько удивилась таким мещанским заявлениям, но замуж всё же планировала выйти. И решила, что ради такого расклада она готова и блины испечь.

И вот она печёт блины. А, между прочим, не особенно она помнит, как их печь. И делает всё наугад и неаккуратно. В результате чёрти какие блины получились. Не особенно то есть хорошие и аппетитные они вышли.

И, конечно, кавалер не очень высоко оценил такие её старания. И не женился. Не только что сегодня, а вообще не женился.

Что мы можем сказать об этой ситуации? Какие вынести полезные выводы? Я думаю, во всем виновата буржуазия. Она развратила умы наших будущих комсомольцев и привила им ложные империалистические мещанские принципы. Где это видано, чтоб на восьмом году революции отказаться от создания молодой советской семьи с комсомолкой из-за блинов? Это, товарищи, надо дорабатывать и не пускать на самотёк.

Маяковский. Певец революции и так далее. Все в школе проходили. Поэтому сразу к делу (тут, пардон, только картинками для сохранения "лесенки",):

«Свидание»

И ещё один автор, о котором хотелось бы сказать. Это очень известный в узких кругах мастер слова Д. Чёрный (не путать с А. Белым - это другое извращение). Его творчество неплохо изучено @Brainy . Поэтому сразу приношу свои искренние извинения, если изучатель и пропагандист творчества Д. Чёрного (не путать с Д. Бедным, это снова не оно) не найдёт и капли сходства моего текста с, безусловно, самобытным и талантливым стилем означенного автора.

Итак:

«От така хуйня, малята…»

Что такое блины, спросите вы. А я вам скажу: это такая круглая хуйня, которая не просто так, а чтоб всем было заебись. А которым не заебись — то идите на хуй со всеми вытекающими далеко идущими последствиями.

И вот, допустим, некая гипотетическая Маша решила, что она умеет печь блины. Так бывает, что в голову лезет всякая дичь, но мы не об этом.

И вот эта самая Маша, так, в жизни, может и нормальный человек. А тут её понесло в кулинарию. Ну не умеешь — не лезь, потому что не каждому дано из вот этих вот троеблядских продуктов изготовить что-то, от чего не будет блевать каждый второй. Потому что у каждого второго от хуевой жизни к сорока годам и язва, и гастрит, и вы сами понимаете — понос и несварение на ровном месте.

И вот Маша берёт продукты и засовывает их все, допустим, в кастрюлю, потому что по глупости своей не знает, что делать это надо аккуратно и не всё сразу, и предварительно почитав, как это делают знающие люди. Потому что если это делают знающие люди, а не вот эти вот повара от бога, то это вкусно шо пиздец. Сукаблять.

И получается у Маши некая субстанция. Которую мы, необразованные или слабо образованные придурки всех мастей зовём блинным тестом. И хуярит на сковородку. Которая тоже должна быть не вот такая, а совершенно другая, о который вы, малята, может и слышали, но вряд ли видели в своей короткой жизни. Заебись должна быть сковородка, а не вот это вот всё.

И получается, как мы видим, совсем не блин. А нагретое, мать его, дерьмо из жидкого теста. Ладно, допустим, прожарка вам, гурманам не нравится. Но, может вкус победит и наш и ваш скепсис? Хуй там угадали. Вкус тоже на любителя помойного экстрима, ну вы знаете.

Делаю вывод. Не умеешь — сиди на жопе ровно и не отсвечивай. А то может и прилететь в яблище за некачественный конечный продукт и перевод средств на твои идиотские хотелки.

Вот такие получились литературные экзерсисы на масляной неделе.

ПыСы. Всем блинов с мёдом и сметаной.

Я, как, возможно, и некоторые другие Лиспубликанцы очень тепло отношусь к циклу "Ведьмака". Творчество Анджея Сапковского подарило мне необычный мир, увлекательные приключения и интересных персонажей. Более всего мне по вкусу пришёлся сборник "Последнее желание" - именно в силу того, что это не классическое приключенческое фэнтези, а набор историй, отображающий уникальную вселенную с духом славянского фольклора. Последующие книги отчасти потеряли колорит, однако дали нас сквозную историю, и о них у меня также тёплые воспоминания. После окончания цикла Сапковский проявил несвойственную авторам сдержанность и не стал заваливать нас низкосортным чтивом по мотивам, а игра от CD Projekt RED довольно аккуратно вернулась во вселенную Ведьмака, бережно сохранив её дух и стилистику. Однако, нежданно наступивший коммерческий успех серии очевидно взбудоражил автора и тот решил написать ещё пару книжек о Геральте. И вот, у меня наконец-то дошли руки до "Сезона гроз", впечатлениями от которого я хочу поделиться с вами.

Сразу скажу, книгу я слушал, а не читал - в последнее время для чтения вообще нет времени, а аудио всегда можно включить по дороге домой. Надо сказать, в этом решении есть и другое преимущество: книга озвучена Всеволодом Кузнецовым, голосом Ведьмака из игровой серии и очень хорошим актёром. По части технического исполнения могу отметить и довольно качественный перевод: я не заметил каких-либо огрехов, все названия и термины привычны и не искажены.

Но вот сам авторский сюжет... Что же, это самая болезненная тема для фанатов. Сапковский очевидно собирался уйти на покой и с 2006-ого года до выхода Сезона гроз вообще не издавал никаких романов, но на пенсии ему, видимо, стало совсем скучно, да и чеканной монеты захотелось, а поэтому автор всё же решил вернуться к своей самой успешной серии. Но как это сделать? Книжный цикл очевидно закончен, возвращать Ведьмака в новых историях - значит либо противопоставлять себя сюжету CD Projekt RED, либо действовать уже в их расширенной вселенной. Остаётся одно: вклинивать новые истории между старыми. В итоге, мы наблюдаем Ведьмака ещё до истории с Цири, но уже взрослого и прожжённого жизнью. При этом персонаж, считай, особо и не раскрывается. А зачем? Все же знают, что это Геральт. Однако, какой Геральт? Автор очень поверхностно накидывает его положение на этом жизненном этапе, больше сосредотачивая внимание на принципиальности и крутости. По сути, будучи в контрах с игровой серией, автор сам того не ведая привёл своего персонажа к тому же состоянию, что и Геральт из условного третьего Witcher.

Сама история, как верно замечают многие - также стала типичными фентези приключениями с постоянным мотанием из одной точки в другую, будто Геральту "вешают" квесты на экране. Само по себе, это не так уж и плохо, ведь весь цикл, начиная с "Крови эльфов", и есть те самые приключения. Однако, именно в "Сезоне гроз" они поданы... даже не знаю как это правильно описать, дёрганно что ли. Сюжет распадается на отдельные элементы, слабо связанные друг с другом. Создаётся ощущение, что автор сначала хотел написать рассказ или даже несколько, но затем начал связывать их в один. Какие-то персонажи более-менее вписаны в сюжет, какие-то выскакивают как чёрт из табакерки, главный злодей не столько злодей в рамках самой истории, сколько просто гнусный тип за кадром, который в сюжете появляется лишь в паре эпизодов. Любовная линия и вовсе на мой взгляд вписана исключительно для того, чтобы набить объём романа. В итоге первая часть книги сильно затянута, а вторая, наоборот, пестрит событиями и метаниями.

И нет, я не хочу сказать, что книга ужасна и тяжело воспринимается. Как я уже сказал, это типичное "приключалово" и именно в таком виде "Сезон гроз" вполне читабелен. За новой историей Геральта интересно следить, здесь, само собой, появляются старые знакомые (уж Лютика автор точно не мог не включить в повествование), есть недурственные боевые сцены. Однако, сколько реально в романе осталось самого Геральта? Не условную фан-сервисную фигуру, а настоящего. Банально именно ведьмачьего промысла в романе почти нет: перед нами не охотник за монстрами времён сопряжения сфер, а перебафанный приключенец. У него даже достойных противников толком нет. Поставь на место Геральта в этой книге какого-нибудь Кохана Варпара, суть не изменится.

В этом, пожалуй, и кроется главная проблема: не взять именно проверенного персонажа автор не мог - любая попытка написать что-то новое была слишком рискованной, ведь все ждали именно любимого ведьмака, а не какого-то новичка ноунейма. Но что с этим Ведьмаком делать Сапковский уже особо и не понимает, ведь даже банальное возвращение к истокам - формату небольших фольклорных историей тоже уже видится сомнительным вариантом для поп-публики. Да и способен ли сам Сапковский на это? В итоге, весело-задорно, но смысла не много.

Я в любом случае не разделяю радикального мнения некоторых фанатов о том, что книга ужасна. Нет, она, повторюсь, хорошо читается (в моём случае слушается), история цепляет, пускай и вряд ли её захочется перечитать через несколько лет. Однако, книжное развитие серии очевидно подошло к своему логическому окончанию ещё два десятка лет назад, а любое продолжение упирается в игру. Встроиться в такую схему - было изначально сложной задачей, выполнение которой было начато сугубо по экономическим соображением. Итог закономерен: книга сама по себе хорошая, но не про "того самого Ведьмака".