После лягушачьего танца по просьбам @capybarystic и @Kukabara делюсь еще видео с покадровой анимацией моих игрушек.
Итак, знакомьтесь фламинго Марго, подпольная кличка Пиздося. Имеет вид лихой и слегка придурковатый, обожает мартини и тусовки, перманентно выглядит так как будто слегка накатила, познала дзен и счастлива)
А эту парочку я делала ко дню святого Валентина, это вообще первое такое видео было, пробное)
Это гусенички разные: конфетка, черничка, горошек)
Белое мохнатое тоже гусеница)
Если найду еще - поделюсь) где то был коротенький мультик на 20 секунд, который я рисовала, тоже постараюсь найти)
Октябрь не давал забыть о себе — каждое утро приносил чуть больше холода, чуть меньше света, чуть плотнее туман над внутренним двором. Трава между мощёными плитами потемнела и стала жёсткой. Деревья у западного крыла стояли наполовину голыми — листья облетели быстро, как будто деревья решили это дело не затягивать.
Стефани вышла во двор в половине шестого.
До общей стандартной зарядки оставался час с четвертью. Горн она не стала разжигать. Сегодня утром был и другие цели.
Тренировочный клинок, что она сделала в понедельник, был тяжелее стандартного, с другим балансом, с рукоятью под её ладонь. С тех пор он лежал на верстаке и ждал. Сегодня она решила, что хватит ждать.
Двор в половине шестого был пустым.
Стефани встала в стойку — ту, которую показывал Крайт: ноги на ширине плеч, левая нога чуть выдвинута вперёд, вес распределён равномерно. Взяла клинок.
Хват.
Крайт говорил: клинок должен лежать в руке, а не сидеть. Не зажимать. Направлять, а не тащить.
Она ослабила пальцы до правильного — того, что нашла тогда на первом занятии. Клинок лёг иначе, чуть живее.
Шаг вперёд. Выпад.
Неправильно — она это чувствовала сразу. Нога поставлена не туда, вес перенесён слишком рано, клинок пришёл не под тем углом.
Она вернулась в стойку.
Снова.
Это была та работа, которую она понимала — не с первого раза, не со второго, но с каждым повторением что-то становилось правильнее. Как при ковке, когда форма появляется не от одного удара, а от ста, от тысячи, и каждый удар чуть ближе к тому, что должно быть.
Она работала методично. Выпад — возврат. Выпад — возврат. Отмечала, где нога ставилась неправильно. Где запястье уходило в сторону. Где корпус не успевал за рукой.
— Ты рано встала.
Стефани обернулась.
Дара стояла у края двора — в пальто, с кружкой горячего, с волосами, убранными кое-как. Смотрела на неё с тем выражением человека, который пришёл по какому-то делу и обнаружил нечто неожиданное.
— Ты тоже, — сказала Стефани.
— Я не спала, — сказала Дара. — Нена плохо себя чувствует. Простыла из-за переживаний. Я ходила к доктору и за водой. — Она подошла ближе, посмотрела на клинок. — Ты тренируешься.
— Да.
— Можно посмотреть?
Стефани пожала плечами.
Дара встала в сторонке — удобно, с кружкой в руках, с тем видом, который у неё появлялся, когда она наблюдала что-то интересное. Внимательный вид. Стефани замечала раньше, что Дара, при всей своей болтливости, умела смотреть.
Стефани продолжила.
Выпад — возврат. Выпад — возврат. Она старалась не думать о том, что за ней наблюдают — просто работала, как работала у горна, когда Грюнвальд стоял рядом и молчал, пока она не закончит.
— Нога, — сказала Дара.
Стефани остановилась.
— Что?
— Нога, — повторила Дара. — Крайт говорил на прошлом занятии — при выпаде передняя нога идёт прямо, но не заваливается внутрь. У тебя заваливается.
Стефани посмотрела на свою ногу.
Потом сделала выпад медленно — наблюдая.
Завалилась.
— Да, — сказала она.
— И локоть, — добавила Дара. — Он уходит наружу, когда ты возвращаешь руку. Крайт говорил, что это усложняет контроль над следующим движением.
— Ты запомнила это с занятия?
— Я запоминаю много вещей, — сказала Дара с лёгкой обидой. — Просто обычно говорю другое вслух.
Стефани смотрела на неё секунду.
— Ещё что-нибудь видишь?
Дара наклонила голову.
— Когда ты делаешь выпад, — сказала она медленно, как будто формулируя то, что видела, — ты вкладываешь всё сразу. Плечо, корпус, шаг — всё одновременно. — Пауза. — Крайт говорил про последовательность. Сначала нога, потом корпус, потом рука. Как... как волна, говорил он.
Стефани опустила клинок.
«Как волна».
Она подумала о молоте — о том, как удар идёт от ног, через корпус, через плечо, через руку, и молот просто продолжает это движение. Не начинает его. Продолжает.
Она встала в стойку.
Шаг. Потом корпус. Потом рука.
Это было медленно. Это было неловко. Это было правильнее, чем раньше.
— Лучше, — сказала Дара.
— Намного медленнее.
— Скорость потом. Сначала правильно. — Дара отхлебнула из кружки. — Это ты мне говорила про металл.
Стефани посмотрела на неё.
— Говорила, — согласилась она.
Они работали ещё минут двадцать — Стефани повторяла, Дара смотрела и иногда говорила что-то, что помнила с занятий. Не много — несколько точных замечаний, которые оказывались именно теми, что нужны.
Потом Дара поставила кружку на подоконник флигеля и сказала:
— Можно попробовать?
Стефани посмотрела на клинок.
— Он тяжелее стандартного.
— Знаю. Но всё равно хочу.
Стефани протянула клинок.
Дара взяла его обеими руками.
И немедленно стало понятно, что «взяла» было сильным словом. Она удержала — с трудом, с тем выражением лица, когда ожидаешь одного веса и получаешь совершенно другой. Клинок потянул вниз. Дара сделала усилие, подняла — до колен, примерно, может чуть выше.
Потом опустила.
— Это, — сказала она с выдохом, — тяжело.
— Это утяжелённый тренировочный меч, — сказала Стефани.
— Как ты им вообще машешь?
— Семь лет у горна с молотом.
Дара смотрела на клинок. Потом на Стефани. Потом на свои руки.
— У тебя руки сильнее, чем у половины парней на курсе, — сказала она.
— Вероятно, — согласилась Стефани.
— Это не жалоба, — сказала Дара. — Это наблюдение. — Она потёрла запястье. — Восхищённое наблюдение.
* * *
На зарядку Стефани пришла с клинком за спиной.
Не в руках — именно за спиной, в импровизированных ножнах из кожаного ремня, которые она сделала ещё вечером из того, что было в мастерской. Идея была простой: два килограмма лишнего веса на спине — это дополнительная нагрузка при беге. Крайт говорил про укрепление корпуса. Два килограмма на спине укрепляют корпус, не сильно, но честно.
Она хотела взять что-нибудь потяжелее, но ничего подходящего не нашла. А кровать что-то новое не было времени.
Кестер увидел её сразу.
Он стоял у входа во двор со своим охотничьим горном и записной книжкой — обычная позиция, обычное утро. Посмотрел на клинок за спиной Стефани с тем выражением, которое у преподавателей физкультуры бывает, когда правила техники безопасности вступают в конфликт со здравым смыслом.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Оружие на зарядке запрещено.
— Это дополнительная нагрузка, — сказала Стефани. — Правда всего два килограмма.
— Оружие на зарядке запрещено, — повторил Кестер. — Сдайте.
Стефани сняла клинок. Протянула.
Кестер взял — привычным движением человека, который умеет обращаться с оружием. Подержал. Взвесил в руке. Посмотрел на баланс.
Пауза.
Он посмотрел на Стефани.
Потом снова на клинок.
— Сами сделали? — спросил он.
— Вчера утром.
— Баланс намеренно нестандартный?
— Для тренировки. Утяжелённый клинок.
Кестер подержал ещё секунду. Потом вернул.
— Завтра принесу утяжеляющие браслеты и рюкзак, — сказал он. — Не носите оружие в черте школы, даже тренировочное. — Пауза. — Сегодня разрешаю — за спину, ремень зафиксировать правильно. Если при беге будет шевелиться — снимете.
Он отвернулся и поднял горн.
Стефани закрепила ремень.
Дара, стоявшая рядом, смотрела на весь этот обмен с видом человека, ставшего свидетелем чего-то маленького, но важного.
— Он тебе только что выдал разрешение, хотя правила строго запрещают, — сказала она тихо.
— Я знаю, — сказала Стефани.
— Потому что взвесил клинок и понял, что ты знаешь, что делаешь.
— Да.
Дара помолчала.
— Ты знаешь, — сказала она, — что есть люди, которые разговаривают делами, а не словами?
— Все мастера такие.
— Ты тоже такая.
Стефани посмотрела на неё.
Потом — вперёд, где Кестер уже поднимал горн для сигнала.
— Бежим, — сказала она.
* * *
Первое занятие в сегодняшнем расписании значилось как «основы магии — практика».
Это было новое слово. До этого практики не было — только теория, классификация, история. Стефани смотрела на расписание утром и думала, что именно означает «практика» для первого курса, у которого за плечами всего несколько недель академии.
Оказалось — демонстрация.
Зал для практической магии находился в основном корпусе, на первом этаже, с высокими потолками и стенами, покрытыми теми же рунными вязями, что и ворота академии. Здесь пахло иначе, чем в обычных аудиториях — острее, живее, как пахнет воздух перед грозой.
Первокурсники выстроились вдоль стен.
Преподаватель — высокий мужчина, с длинными волосами и с коротко стриженой бородой, которого звали Даурт, — стоял в центре с видом человека, который видел многое и удивить его непросто.
— Сегодня, — сказал он, поправляя свою черную мантию, — я хочу посмотреть, что вы умеете. Не что вы знаете — что умеете. Это разные вещи. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — По одному. Без подготовки. Просто — делайте.
Первые несколько студентов показывали базовое: маг огня поджёг свечу, маг воды поднял шар воды размером с голову, маг земли сдвинул небольшой камень. Даурт смотрел, кивал, иногда делал пометки.
Потом была Дара.
Дара вышла в центр зала с тем своим выражением — улыбка чуть больше лица, лёгкость в движениях. Посмотрела на стальной лист в углу зала — толстый, тёмный, со следами потеков и царапианми, явно стоявший там как цель для демонстраций.
— Можно? — спросила она.
— Пожалуйста, — сказал, пожав плечами, Даурт.
Дара сосредоточилась.
Это было заметно — у неё это выглядело не как усилие, а как внимание. Как будто она просто очень внимательно посмотрела на лист.
Потом ударила.
Не физически — светом. Узким, плотным, почти белым лучом, который вышел из вытянутой ладони и прошёл сквозь стальной лист насквозь — через все полметра металла, и вышел с другой стороны, и оставил за собой ровный оплавленный канал и отпечаток на защищенной рунами стене.
В зале стало тихо.
Даурт смотрел на лист.
Потом подошёл. Осмотрел канал — ровный, почти идеальный, с оплавленными краями.
— Толщина листа полметра? — спросил он у ассистента.
— Ну, может, не совсем просто, — поправила себя Дара. — Но я давно так не делала. Приятно осознавать, что могу удивить.
Потом был Томас.
Томас вышел в центр без особой спешки. Даурт жестом указал на стол с шахматами — видимо, стандартное задание для ментальных магов. Томас сел. Посмотрел на доску.
— Вы играете? — спросил он у Даурта.
— Гроссмейстер академии последние пять лет, — сказал Даурт.
— Буду рад сыграть с вами.
Даурт сел напротив с видом человека, который делает это из профессионального интереса, а не из ожидания сложной партии.
Они сыграли пять ходов.
На пятом ходу Томас сказал: «Мат».
Даурт смотрел на доску.
Долго.
— Вы прочитали мои намерения, — сказал он.
— Да, — сказал Томас. — Вы планировали классическую защиту, но на втором ходу передумали и переключились на атаку через центр. Я скорректировал после второго хода.
— Вы видите намерения или решения?
— Зависит от человека, — сказал Томас. — У вас — намерения раньше решений. Это редкость. Обычно наоборот.
Даурт сделал ещё одну длинную пометку.
— Невероятно, — тихо сказал кто-то рядом со Стефани. Она обернулась — это был Эрик, который произнёс это совершенно нейтральным тоном, как констатацию факта.
Томас вернулся к стене.
— Ты гений, — сказал Эрик, уже громче, когда Томас встал рядом.
Томас посмотрел на него.
— Это методология и понимание людей, — сказал он.
— Это и есть гений, — сказал Эрик.
Томас открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону с видом человека, которому сказали что-то, с чем он не согласен, но возразить нечем.
Потом вызвали Эрика.
Эрик вышел в центр с записной книжкой — убрал её в карман только когда вышел на середину зала. Даурт жестом показал на открытое пространство: делайте что хотите.
Эрик посмотрел на потолок.
На стены.
На других студентов вдоль стен.
Попросил ассистента встать в центр зала.
Потом начал.
Воздух в зале изменился — не резко, постепенно, как меняется давление перед грозой. Потом изменился видимо: прозрачные потоки, почти невидимые, начали складываться в структуру. Стефани смотрела на это и думала о шестерёнках — о том, как одно движение цепляет другое, как сила передаётся через структуру.
Потоки воздуха образовали клетку.
Не магическую клетку — не светящуюся, не рунную. Просто клетку из воздуха, в которой каждый поток держал соседний, и вся конструкция держалась, потому что так работала физика. Не потому, что Эрик её держал. Просто — так работала.
Даурт подошёл к клетке. Протянул руку — осторожно, как протягивают руку к чему-то незнакомому. Рука остановилась у невидимой границы.
— Она физическая? — спросил он.
— Да, — сказал Эрик. — Давление воздуха выровнено так, что создаёт сопротивление. Это не магический барьер — это просто физика. Если вы надавите сильно, она разрушится. — Эрик посмотрел на ассистента, который пытался всем весом пройти сквозь поток. — Но пока давление не превышает норму — держит. А давить надо очень сильно.
— Как долго она будет существовать?
— Пока я поддерживаю, — сказал Эрик. — Или пока не нарушится баланс снаружи.
Даурт смотрел на клетку.
— Вы построили её по законам физики, — сказал он. — Без магического принуждения.
— Магическое принуждение нестабильно, — сказал Эрик. — Оно как костыли. Если не поддерживать постоянно, рассыплется. Физические законы поддерживают сами себя.
Томас рядом со Стефанией тихо сказал: «Вот он, точно гений!».
Эрик, который почему-то услышал, покраснел.
Это было неожиданно — Эрик краснел редко. Почти никогда.
Он убрал клетку, вернулся к стене, открыл записную книжку и что-то написал с видом человека, срочно занятого очень важным делом.
— Ты покраснел, — сказала Дара.
— Я записываю наблюдения, — сказал Эрик.
— Ты покраснел, — повторила Дара с улыбкой.
— Наблюдения, — повторил Эрик.
Потом была Стефани.
* * *
Когда объявили её имя, она сделала шаг вперёд — и увидела, что у входа в зал стоит Крас.
Крас пришла не одна.
Рядом с ней был мужчина в тёмном плаще с серебряной застёжкой — доктор, судя по сумке и по тому, как он держался: прямо, спокойно, с той профессиональной невозмутимостью, которая бывает у людей, привыкших к неожиданным ситуациям. За ним стояли трое — студент с рукой, подвязанной к груди, молодая женщина, которая держала плечо особым образом — не больно, но неудобно — и пожилой мужчина, который стоял прямо, но в его позе было что-то напряжённое, как будто он контролировал дыхание.
И рядом с Крас — деревянный ящик.
Средний, с застёжками. Стефани видела такие у торговцев металлом — для образцов.
Крас подошла к Дауорту, сказала несколько слов тихо. Тот посмотрел на Стефани. Кивнул.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — У вас, как я понимаю, нестандартная ситуация.
— Да, — сказала Стефани, пожав плечами.
— Профессор Крас объяснит вашу задачу на данный момент.
Крас вышла на середину зала.
— Студентка Лютенберг-Фламберг имеет зачарование материи третьего уровня, — сказала она — спокойно, обращаясь одновременно к Стефани и к Дауорту, и к остальным студентам, которые слушали. — На данный момент её магические каналы находятся в процессе формирования. Активное зачарование практически недоступно. — Пауза, под удивленный гомон студентов. — Однако пассивное восприятие структуры материи уже работает. Это мы и будем сейчас изучать и демонстрировать.
Она поставила ящик на стол.
— Здесь образцы материалов, — сказала она. — Разные сплавы, разные виды камня, несколько органических материалов. Часть — качественные. Часть — с дефектами. — Она посмотрела на Стефани. — Назовите состав и найдите дефекты. Вслух.
Стефани подошла к ящику.
Открыла.
Внутри лежали небольшие образцы — каждый размером с кулак, разные на вид. Она взяла первый — серый, тяжёлый.
— Классическиое железо с углеродом, — сказала она. — Сталь. Среднеуглеродистая. Зерно крупное — перегрев при отливке. — Положила. — Дефект: неравномерная кристаллическая структура в центральной части. Под нагрузкой треснет здесь. — Она провела пальцем по поверхности образца. Причем, даже не всматриваясь видением, просто быстрый взгляд опытного мастера.
Даурт сделал пометку.
Следующий образец — светлее, легче.
— Алюминиевый сплав. Добыт магическим способом. С добавлением... — Она подержала. — Магния, кажется. Небольшое количество. Чистый, дефектов не вижу. Хорошая работа.
Следующий.
— Это бронза. — Пауза. — Нет. Это должна была быть бронза, но кто-то добавил лишнего свинца. Намного больше, чем нужно. — Она подняла взгляд. — Это бракованный сплав. Кто так делает?
В зале кто-то засмеялся — тихо. Потом перестал, потому что Стефани говорила серьёзно.
— Механические свойства ниже нормы процентов на тридцать, — продолжала она. — Для любого применения, где важна прочность — непригодно. Для украшений — можно, но зачем нужны такие украшения?
Даурт что-то сказал ассистенту тихо. Ассистент кивнул и записал.
Стефани прошла через весь ящик — восемь образцов. Кость, дерево, керамика, камень и еще несколько сплавов. Из восьми нашла дефекты в пяти. Два назвала чистыми. В одном призналась: «Не понимаю состав. Что-то незнакомое, но структура ровная, дефектов нет».
— Это экспериментальный сплав, присланный в нашу лабораторию из столицы, — сказал ассистент. — Его состав не публиковался.
— Тогда хорошо, что дефектов нет, — сказала Стефани.
Крас жестом подозвала доктора.
— Это доктор Оллен, — сказала она. — Он привёл трёх пациентов. — Она посмотрела на Стефани. — Я хочу, чтобы вы посмотрели на них. Не осматривали — просто посмотрели. И сказали, что видите.
Стефани посмотрела на первого пациента — студента с рукой, подвязанной к груди.
— Перелом, — сказала она сразу. — Лучевая кость. — Пауза. — Свежий, два, может три дня. Линия перелома ровная — это хорошо. Смещения не вижу.
Доктор Оллен посмотрел на своих записи.
— Точно, — сказал он ровно. — Три дня. Лучевая кость, без смещения.
Вторая пациентка — молодая женщина с плечом.
Стефани посмотрела.
— Здесь что-то есть, — сказала она. — Не в кости. В мягких тканях — глубоко, ближе к лопатке. Небольшое. Плотное. — Она думала. — Это кусок иглы, сталь дешевая, видно, что на месте слома есть инородное включение.
Женщина удивлённо посмотрела на доктора.
— Пациентка упала на иголку, — сказал доктор, делая запись в карту. — Три недели назад. Думали, вытащили все. Оказалось, нет.
— Глубоко лежит, — сказала Стефани. — и сместилась от удара о лопатку вниз, плашмя.
— Точно, — подтвердил доктор.
Третий пациент — пожилой мужчина.
Стефани посмотрела на него.
И остановилась.
Это было сложнее. Не потому, что она не видела — потому что видела что-то, для чего у неё не было слов. Кости она уже знала — структура, кристаллы, дефекты восстановления. Но здесь было другое.
— Я не вижу так ясно, — сказала она честно. Она смотрела на мужчину. — Но... Вот здесь. — Она показала, не касаясь. — Вот здесь что-то давит на кость изнутри. Я вижу изменения в костной структуре — там, где что-то оказывает давление. Как когда металл деформируется от постороннего включения изнутри.
Доктор Оллен смотрел на неё.
— Посторонние включения, — повторил он.
— Да. Как будто что-то внедряется в структуру кости. Медленно. — Она посмотрела на доктора. — Это плохо?
Доктор Оллен несколько секунд молчал.
— Да, — сказал он наконец. — Это плохо. — Он сделал пометку — долгую, внимательную. — Метастазы опухоли. В костях.
В зале стало тихо.
Стефани смотрела на своих руки.
«Метастазы». Это было слово из медицины — она слышала его от матери, которая когда-то объясняла разницу между болезнями, которые лечат травами, и болезнями, которые лечат иначе. Плохое слово.
— Я не видела опухоль, — сказала она.
— Вы видели её следы, — сказал доктор. — В костях. Это, в некотором смысле, даже важнее — на поздней стадии именно это труднее всего обнаружить стандартными методами. Иногда опухоль такая маленькая, что лечебная магия ее не видит.
Крас подошла к Стефани.
— В медицине ваш дар не сильно функционален, — сказала она негромко. — Слишком много того, чего вы не видите — мягкие ткани, кровь, многие процессы. — Пауза. — Но для экстренных случаев — перелом, инородное тело, некоторые костные изменения — это ценно. — Она посмотрела на Стефани. — Запишите это в свои наблюдения тоже. Как работает восприятие, что видите ясно, что — нет. Это важно понимать. И не беспокойтесь, мужчину вылечат, но благодаря вашим указаниям, вылечат полностью и сразу.
Стефани кивнула.
Она стояла посреди зала и думала о пожилом мужчине. О посторонних включениях, которые были в костях. О том, что она увидела это — не потому, что умела лечить, просто потому что видела структуру материала, и кость была материалом, и следы инородных включений в них читались четко.
«Материя есть материя», — вспомнила она слова Крас.
* * *
Остаток утра прошёл своим чередом.
На химии они разбирали свойства металлических сплавов — и Стефани, к некоторому удивлению соседей по парте, дважды дополняла объяснения преподавателя примерами из практики, которые тот принимал кивком и делал пометку в журнале.
— Откуда ты знала это? — спросил сосед по парте — светловолосый парень, чьего имени Стефани не помнила, который в начале семестра пересел поближе и с тех пор регулярно смотрел в её конспекты.
На истории — длинная лекция о войнах магических домов три тысячи лет назад, в которой Стефани записывала методично и думала о том, что войны магических домов закончились, а металл, который делали для тех войн, до сих пор лежит в некоторых музеях. Она это знала — в Айнбруке был небольшой местный музей, и там был меч, которому было больше двух тысяч лет. Она смотрела на него в детстве с тем особым чувством, которое бывает, когда видишь работу великолепного мастера через тысячелетие.
На травоведении Мирна Олдт рассказывала о применении зверобоя в составах для заживления ран — и Стефани думала об амулете, и о ольховой коре, и о четырёх страницах в блокноте, которые она ещё не успела толком применить. Поле занятий, Мирна передала ей книгу про старинные сплавы, как и обещала. Стефани долго ее благодарила, радостно листая страницы.
За обедом Дара говорила без остановки про утренний урок — про то, как Томас поставил мат в пять ходов, и про клетку Эрика, и про то, что Стефани нашла метастазы у незнакомого человека просто посмотрев на него.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила Дара.
— Увидела изменения в костной структуре, — сказала Стефани.
— Ты, возможно, спасла ему жизнь, ведь не зная о всех метастазах, лекари могли упустить опасную для жизни.
Стефани посмотрела на свою тарелку.
— Я ничего не лечила, — сказала она.
— Ты указала на их наличие. — Дара смотрела на неё серьёзно. — Это тоже много. Очень много
Стефани думала об этом.
«Указала на их наличие. Может, и так.»
Она доела, убрала поднос, открыла блокнот и написала: «Посторонние включения в костной ткани при метастазах — видны как инородные включения в кристаллической структуре. Мягкие ткани — не вижу. Хотя, по идее, это тоже материал. Надо уточнить».
Потом отдельно: «Бракованный сплав с лишним свинцом — выяснить, откуда образец. Кто такое выпускает и сообщить в гильдию кузнецов».
Подчеркнула второе дважды.
* * *
После обеда её нашёл Граус, когда она шла на дисциплинарную комиссию.
Смотритель хозяйственного корпуса шёл через двор с видом человека, у которого есть конкретное задание и который намерен его выполнить. Увидев Стефани — остановился.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Хорошо, что я вас нашёл. У нас проблема.
— Какая?
— Второй шпиль. — Граус поморщился. — Студент третьего курса, маг огня. Расплавил секцию перил — случайно, говорит. Сейчас там дыра метра три, я не мерял. — Он посмотрел на неё. — Ректор спрашивал, нельзя ли быстро заменить. Кузнец из города приедет только через неделю. А перила там — для безопасности, не для красоты.
Стефани посмотрела на него.
— Три метра? — переспросила она.
— Может и больше, — сказал Граус. — Может, чуть меньше. Я не замерял, а на глаз сложно сказать.
— Какой металл был?
— Кованое железо, — сказал Граус. — Старое. Лет сто пятьдесят назад делали.
— Я посмотрю. — Стефани уже думала о металле, о форме, о том, что нужно. — А что с дисциплинарной комиссией?
— Вы готовы начать сегодня? — Граус смотрел на неё с выражением человека, которого одновременно устраивает и удивляет ответ.
— Да, — сказала Стефани. — Если материала хватит — начну. — Пауза. — У вас на складе есть прокатный металл?
— Есть несколько прутков.
— Пусть принесут в кузницу. Катки я уже починила и установила на механизм — наконец их опробую.
Граус смотрел на неё.
— Вы понимаете, что старые перила были исторической ценностью?
— Значит, новые должны быть не хуже, — пожала плечами Стефани. — Иначе зачем браться?
Граус помолчал.
— Хорошо, — сказал он.
* * *
Второй шпиль стоял на северной стороне академии.
Стефани поднялась по узкой лестнице на площадку — там, где раньше шли перила, теперь был обрыв, на котором висели сигнальные ленты и у него стоял охранник. Оплавленный металл лёг неровным наростом у основания, часть упала вниз — её уже убрали. Осталась секция слева и секция справа, каждая длиной около метра, — и между ними пять метров пустоты над двором академии.
Она смотрела на сохранившиеся секции.
Старая работа. Хорошая старая работа — кованое железо, витые прутья в определённом ритме, поручень с простым, но правильным профилем, стойки с расширением у основания. Кто-то сто пятьдесят лет назад знал, что делал.
Она смотрела долго.
Потом достала блокнот. Зарисовала — ритм прутьев, профиль поручня, форму стоек. Потом измерила линейкой, которую взяла с собой из мастерской, — шаг между прутьями, толщину, высоту.
Потом спустилась.
* * *
В кузнице Граус с помощниками уже сложил металл — десяток длинных прутков разной толщины. Стефани осмотрела. Потрогала.
Хороший металл. Не отличный, но хороший — однородный, без крупных включений. Для перил — более чем достаточно.
Катки стояли у стены на специальном станке — оба, починенный и рабочий. Она подошла, проверила механизм, проверила натяжение. Каток держал шов нормально — лучше, чем она ожидала.
— Начнём, — сказала она сама себе.
Горн разгорелся быстро — холодный воздух давал хорошую тягу. Первый пруток она заложила, дала разогреться. Пока грелся — разметила форму на полу мелом, прямо на каменных плитах: вот где стойки, вот шаг прутьев, вот длина секций.
Потом начала.
Стойки — сначала. Основание с расширением требовало проковки под правильным углом, и Стефани делала это методично, часть за частью, сверяясь с зарисовкой. Металл был послушным — хороший металл всегда послушный, если работать с ним правильно.
Она катала прутья через механизм с отремонтированным катком.
Это было хорошо.
Не просто «работает» — хорошо, именно так, как должно быть. Каток шёл ровно, ход был ровным, без рывков, металл выходил с той толщиной, которую она задала зазором катков. Семь лет она работала без катков — только молот и наковальня, только ручная проковка. Теперь она смогла попробовать работу с катками. Это был другой опыт: быстрее, ровнее, и прокат давал поверхность, которую молотом не получить с такой точностью.
— Вот оно как, — сказала она. — Это красиво.
Прутья для решётки шли один за другим — ровные, с правильным сечением. Она гнула их по форме, сверялась с чертежом, проверяла по образцу со старой секции. Ритм должен был совпасть — не примерно, а точно.
Совпадал.
К вечеру первая секция была готова.
Стефани положила её рядом с куском оплавленной старой — они шли в плечо к плечу, и разница была. Не в качестве — в характере. Старая была той, которую делали сто пятьдесят лет назад с той техникой и теми инструментами. Новая была точнее, с более ровным прокатом, с чуть другой геометрией витья — потому что у неё был каток, которого тогда не было.
Но ритм прутьев совпадал. Профиль поручня совпадал. Пропорции совпадали.
Граус пришёл в восемь вечера — посмотреть, как идут дела и сообщить о решении комиссии.
Встал в дверях.
Стефани работала над второй секцией — поручень, последний элемент. Она не обернулась — только сказала:
— Завтра утром подниму. Вечером можно ставить, только сварку надо будет подготовить.
Граус молчал.
— Граус?
— Смотрю, — сказал он.
Она обернулась.
Он стоял и смотрел на первую готовую секцию — ту, что лежала рядом со старой. Смотрел долго, с тем выражением, которое Стефани уже знала: человек, который не ждал того, что увидел.
— Вы сделали её под старый образец, — сказал он.
— Да. Сто пятьдесят лет перилам. Новые должны выглядеть как часть прежних, а не как замена.
— Она лучше старой, — сказал Граус медленно. — Но выглядит как её продолжение.
— Так и должно быть. Иначе я не мастер.
Граус помолчал.
— Комиссия прошла — сказал он, словно ничего особенного не произошло.
— И что решили?
— Вас решили не наказывать, взяв во внимание вашу работу по ремонту перил. Решили указать как общественно полезные работы. Парня исключили и отправили под стражу. Так что больше вы его не увидите.
— Ну и отлично. Надеюсь, другие девочки в порядке?
Он молча кивнул, издав звук, похожий на «угу» и «ага» одновременно, смотря как она работает. Потом развернулся и пошёл. У двери остановился.
— Я скажу ректору, что к завтрашнему вечеру будет готово, — сказал он.
— Скажите, что к обеду, — ответила Стефани, состроив глазки. — Но если с утра мне не помогут поднять конструкции и начать монтаж. Всё же я девочка, такие тяжести в одиночку таскать неудобно.
Граус вышел, прикрыв смешок рукой.
Стефани вернулась к поручню.
Горн гудел ровно. Металл был податливым и послушным. Катки стояли у стены — использованные, с тонким слоем окалины на рабочей поверхности, как и должно быть у инструмента, который поработал.
За окном академия жила своим вечерним ритмом. Где-то смеялись. Где-то быстро шли по улице. Кто-то занимался вечерней зарядкой.
В библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.
Стефани работала.
Пять метров перил для второго шпиля академии, которой было триста восемьдесят лет.
Уже неделю взрослые собирались вечером на лавках у дома и шёпотом что-то обсуждали, качали головами и смотрели в сторону соседней пятиэтажки. Лица у них были серьёзные, бабушки прижимали платочки ко рту и качали головами.
Марина и Алёша сидели и смотрели в окно: отсюда было видно тот самый дом. Ничего особенного они не видели: дом как дом. А что там говорили взрослые, услышать не было никакой возможности. Взрослые сразу замолкали, когда рядом появлялись дети.
Пришёл старший брат Оли.
— Что вы тут сидите, как мыши? — спросил он, заглянув в комнату.
— Вадь, а про что они там говорят? — Алёша показал в сторону лавок с соседками.
— Они? Про покойника.
Алёша и Оля в ужасе смотрели на Вадима. Покойник?
Наверное, многие дети боятся покойников. Боялись и Алёша с Олей.
Алёша, может, и не так боялся. Он никогда не говорил, что боялся. Это Оля так решила.
А сама Оля даже смотреть на покойника боялась до трясучки. Лица у мертвецов были странные, не как у живых, острые лица. Жёлтые.
Боялась звука похоронной музыки. Сердце ускорялось внезапно, становилось тяжело дышать, и Оля старалась убежать подальше в комнаты, чтоб не слышать и даже случайно в окно не увидеть гроб и покойника. Если похоронная процессия заставала Олю на улице, она не знала, куда бежать, бледнела, и до боли в пальцах сжимала кулаки. Вдохнуть было почти невозможно — спазм сжимал горло.
В их поселке на похоронах играли одни и те же музыканты, они шли за гробом, и их медный инструмент блестел на солнце, звуки были натужные, трудные, как будто музыканты тоже умирают и дудят из последних сил.
Оля боялась даже крышки гроба в подъезде.
Боялась запаха покойников. Этот запах появлялся вместе с крышкой в подъезде и не пропадал, даже когда крышку уносили.
— Я боюсь, — сказала Оля.
— Эх ты, девчонка! — махнула на неё рукой брат, — Вот Алёша не боится, да?
Алёша кивнул, но по бледному лицу был видно — боится!
— И правильно, — продолжал брат, — тем более, что и покойника пока никакого нет. Говорят, что пахнет покойником.
— Где? — обмирая от ужаса, спросила Оля.
Ей надо знать, где. Она туда ходить не будет. Она может даже месяц дома просидеть, лишь бы не встречаться с покойником.
— Да в соседнем доме, на пятом этаже, вон в той квартире, — брат показал на соседнюю пятиэтажку.
— Слева? — спросил Алёша.
— Да, слева.
— Там Чириковы живут, — сказал Алёша. — Папа говорит, что их дядя Женя уже неделю на работе не появлялся.
Оля всё ещё переживала, что где-то есть покойник, старалась успокоить разбушевавшееся сердце.
— Ага, точно-точно, так и говорят. Твоя мама… — Вадим ткнул в Алёшу пальцем, — сказала, будто бы там, в квартире уже давно не появлялись люди, и соседи чувствуют запах, и даже вызвали милицию.
Оля с Алёшой смотрели на окна пятого этажа соседнего дома. Там, за окнами, жил кошмар…
— Пошли, посмотрим, — потянул Алёша Олю. — Не бойся, я же с тобой.
Они вышли из подъезда.
Люди собирались у соседнего дома, где была страшная квартира.
— Я не пойду туда, — сказала Оля. — Я тут посижу.
Она осталась на детской площадке, а Алёша побежал к взрослым. Но скоро вернулся.
— Нас оттуда прогоняют. Но я всё равно подслушал! — Алёша сделал большие глаза и зашептал Оле на ухо тревожные новости:
— Там уже милиция. Они дверь ломают…
Другие дети тоже бегали от толпы к детской площадке и приносили новости. Оля не бегала, просто слушала. Ей не было любопытно. Ей было страшно, потому что она услышала про покойника. «Повесился…» Это слово витало в воздухе и означало что-то особенно страшное. И она ушла домой.
А потом домой пришла мама и стала шептаться с отцом, Оля услышала только, что дверь вскрыли. Догадалась, какую дверь. Мама опять ушла из дома — ТУДА. Оля выглянула в окно: ей было видно только толпу в соседнего дома. Но ничего не было слышно. И хорошо!
Было невыносимо знать, что смерть в соседнем доме, смерть необычная («Повесился…»), что она реальна, что она притянула всех, и если Оля спрячется и не проследит — она не будет знать, КАК смерть находит всех. Это казалось важным. Смертельно важным. И она следила. И видела, как волновалась толпа, когда выносили тело, как зажимали носы платками, как отходили и качали головами.
Похорон этого человека Оля не запомнила. А разговаривали об этом ещё очень долго. И соседи на лавке у подъезда. И Алёша, и папа с мамой. Говорили полушёпотом, оглядываясь, словно кто-то подслушивал. Оля тоже оглядывалась. Но в разговорах не участвовала. Она хотела всё забыть. А ещё лучше, если бы того дня вообще не было. Никогда.
Как банан, но не очень сладкий. Как недоспелый. А жареный похож на оладушек, как помню
У меня тоже, а то я реально забыла про тот большой нож)))
Хмм. Надо попробовать!