#Рассказ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1871 год от Рождества Христова.

Фигуры на доске расплывались. Я потёр глаза — не помогло. Свечи горели ровно, в палатах было тепло, но озноб пробирал до костей.

Я поднял взгляд на противника — и рука замерла над ладьёй.

Напротив сидела женщина. Бледное лицо, подвенечное платье, белое как саван. Я не помнил, когда она вошла. Не помнил, как она вообще входила в дверь.

— Кто...

— Твой ход, государь, — сказала она. Голос был тихий, но слышался отовсюду — из углов, из-под потолка, из моей собственной груди.

Я посмотрел на доску. Мой король был заперт. Пешки, которых я не видел ходом ранее, выстроились стеной. Чёрный ферзь стоял на клетке, где не мог стоять.

— Этого не может быть... — Я поставил ладью, отрезав путь ферзю.

— Мат.

Она произнесла это мягко, почти ласково, сдвинув коня. И положила моего короля на доску передо мной.

— Русь падёт. А значит, падёт последний оплот истинной веры.

Боль вспыхнула в груди. Я схватился за сердце, но руки не слушались. Я сполз с кресла, шахматные фигуры посыпались на пол, и сквозь темнеющее зрение я видел её лицо — неподвижное, без жалости, без злорадства.

— Я дам тебе шанс. — Её голос был уже далеко, или я сам был далеко от всего. — Но помни об ошибках прошлого.

Тишина.

Темнота.

***

Теснота.

Это было первое — и единственное — ощущение. Давление со всех сторон, невозможность пошевелиться, невозможность вдохнуть. Я хотел закричать, но не было рта, не было голоса, только мысль, бьющаяся в черноте: это ад, это ад, это...

Свет ударил в глаза.

Чужие руки — огромные, грубые — сжали моё тело. Маленькое тело. Мокрое. Беспомощное.

Я закричал. Звук, который вырвался из горла, был тонким, жалким, незнакомым. Не мой голос. Не мой крик.

Вокруг говорили. Слова были русские, но я не мог сосредоточиться — слишком ярко, слишком громко, слишком острые ощущения.

— Мальчик, — сказал кто-то. — Здоровенький.

Меня положили на что-то тёплое. Мягкое. Женщина тяжело дышала рядом. Я чувствовал её сердце — или своё? — частое, гулкое.

Я, Иван Васильевич, Государь всея Руси, Царь Казанский и Астраханский, хотел спросить, что происходит.

Вместо этого я заплакал.

***

Первые дни слились в мутное, бессвязное пятно. Сон — молоко — крик — снова сон. Тело слушалось неохотно. Глаза видели только размытые пятна света и тени. Руки — крошечные, бесполезные, чужие — еле-еле слушались моих команд.

Но разум был ясен. Слишком ясен для того, кто не мог даже поднять голову.

Это было худшее — ясность. Я помнил всё: тронный зал, опричников, казни, молитвы, сына... Ивана. Того, которого я...

Младенческое тело не могло плакать от горя — только от голода, холода, дискомфорта от мокрых пелёнок. Но внутри, там, где ещё оставался Иван Васильевич, что-то скулило беззвучно.

Мне оставалось только слушать.

Это было единственное, что я мог делать — слушать. Голоса вокруг постепенно обретали форму, становились различимыми. Женский — мягкий, усталый, часто напевающий что-то. Мужской — низкий, редкий, появлявшийся по вечерам. Детские — несколько, разных возрастов, шумные, любопытные.

Слова были русские, но... неправильные. Мягче, короче, иначе построенные. Некоторые я не понимал вовсе. Что такое «газета»? Откуда это странное «вы» в обращении к одному человеку? Вместо «сей час» — «сейчас».

«Говор странный», — думал я в редкие минуты между кормлением и сном. — «Откуда они родом? Из какой глуши?»

Но чем больше я слушал, тем яснее понимал: говор не испорченный. Говор — другой. Много слов, которые были незнакомы мне или позаимствованы из неметчины.

Я гнал эту мысль прочь. Не может быть. Это бред, горячка, наваждение. Я скоро проснусь в своих палатах, и Бельский доложит о делах, и...

Но я не просыпался.

***

Женщину звали Марфа.

Я узнал это на исходе первой недели — или второй? Время текло странно, рвано, отмеренное только кормлениями и сменой пелёнок. Мужской голос назвал её так: «Марфа, дай-ка его сюда».

Меня взяли на руки — большие, непривычные руки — и поднесли к лицу. Размытое пятно постепенно обрело черты: борода, усы, глаза — серьёзные, изучающие.

— Ишь, смотрит, — сказал мужчина. — Изучает папку, будто понимает чего.

— Все младенцы так смотрят, Петруша, — отозвалась Марфа.

Петруша. Пётр. Отец.

Я хотел сказать: я понимаю больше, чем ты можешь вообразить, смерд. Я царей на трон сажал и с трона сбрасывал. Я Казань брал, когда твои предки ещё в грязи ковырялись.

Вместо этого я пустил пузырь.

Пётр рассмеялся и вернул меня Марфе.

— Крепкий будет. Как братья.

Братья. Значит, всё же есть ещё дети. Старшие.

Информация. Крупицы информации, по которым предстояло собрать картину.

***

Меня крестили на вторую неделю жизни.

Церковь была маленькой — не чета московским соборам, которые я помнил. Низкие потолки, тусклые свечи, иконы в простых окладах. Но запах был тот же — ладан, воск, древнее дерево. И пение — тягучее, монотонное, знакомое.

Хоть что-то не изменилось за эти годы.

Священник был молодой, торопливый. Бормотал молитвы скороговоркой, словно спешил куда-то. Я хотел возмутиться — как можно так небрежно совершать таинство? — но тело не слушалось, и я мог только смотреть.

Меня окунули в купель.

Вода была холодной. Я дёрнулся, закричал — младенческий, возмущённый крик. Вода попала в уши, и мир превратился в глухое бульканье. Я слышал голос священника — но слова тонули, расплывались.

К сожалению, ни своего нового имени, ни наречения я не разобрал.

Потом меня вынули, завернули в полотенце, передали крёстной — какой-то дородной женщине с красным лицом. Она прижала меня к груди и заворковала что-то умильное.

Но по имени ко мне так никто после таинства не обратился.

***

К концу первого месяца картина начала складываться — и она мне не нравилась.

Семья была мещанская. Не крестьяне, не холопы — но и не бояре, не дворяне. Где-то посередине, в этом странном новом мире.

Пётр Алексеевич Волков — так звали отца — служил при каком-то «адмиралтействе». Слово было странное, нерусское, но его произносили с почтением. Каждое утро отец надевал мундир — тёмный, с блестящими пуговицами — и уходил до вечера.

Мать, Марфа Ильинична, вела дом. Кухарки не было — она готовила сама, с помощью старшей дочери. Прислуги не было — только приходящая прачка раз в неделю. Бедность? Нет, не бедность — дом был чистый, еды хватало, одежда добротная. Просто... иной уклад?

Старших детей было трое.

Михаил — лет двенадцати, серьёзный, молчаливый. Он почти не появлялся в детской, пропадая где-то на учёбе. «Гимназия» — ещё одно странное слово.

Алексей — лет девяти, шумный, непоседливый, вечно влетающий куда-то и вылетающий обратно. Он относился к новорождённому брату с любопытством насекомого к другому насекомому — интересно, но не слишком важно.

И Анна — восьми лет, тихая девочка с косой до пояса. Она часто сидела рядом с колыбелью и смотрела на меня большими серыми глазами.

— Он странный, — сказала она однажды матери. — Взгляд такой, будто старый дедушка смотрит.

Марфа рассмеялась.

— Выдумщица ты, Анюта. Младенец как младенец.

Я отметил: девочка наблюдательна.

***

Сон пришёл в конце второго месяца.

Бледная женщина в белом платье. Она стояла посреди темноты — не двигалась, не говорила, просто смотрела. И откуда-то — изнутри, снаружи, отовсюду — звучали слова:

«Россия падёт...»

Я проснулся от собственного крика. Младенческого, тонкого, жалкого.

Марфа взяла меня на руки, прижала к груди, зашептала что-то успокаивающее.

Я молчал, глядя в темноту за её плечом.

Россия падёт. Но какая Россия? И когда? И почему?

Ответов не было.

***

Три месяца.

Я научился держать голову. Такое простое действие — а сколько усилий потребовало! Мышцы шеи не слушались, голова падала, как перезрелый плод, и каждая попытка заканчивалась бессильной яростью.

Но я справился. Царь не может быть слабым — даже в теле младенца.

Теперь я мог смотреть по сторонам. Изучать.

Комната была маленькой — крошечной по сравнению с моими прежними палатами. Беленые стены, деревянный пол, два окна с простыми занавесками. Колыбель стояла у стены, рядом — сундук с пелёнками и кровать, где спала Анна.

Я делил комнату с девочкой. Царь всея Руси — в детской, с девчонкой.

Первое время это раздражало меня. Унижение! Оскорбление!

Но это всё требовало сил, а сил не было. И постепенно — очень постепенно — раздражение уступило место наблюдению.

Анна была тихой. Она не шумела, как Алексей, не игнорировала меня, как Михаил. Просто была рядом — внимательная, занятая своими делами. Шила что-то маленькими неловкими стежками. Читала по слогам — книжку с картинками. Разговаривала сама с собой, разыгрывая какие-то истории с тряпичной куклой. Помогала маме ухаживать за мной.

Я же наблюдал, запоминал, учился.

***

Четыре-пять месяцев.

Мир расширялся.

Меня стали выносить из комнаты — в гостиную, где потрескивала печь и пахло чем-то горьковатым. В кухню, где Марфа хлопотала у плиты — странной, железной, не похожей на печи, которые я помнил. На улицу — в коляске, закутанного в одеяла.

Улица потрясла меня.

Город был огромный, каменный, нерусский. Прямые улицы, дома в несколько этажей, шпили, колонны, статуи. Мостовые, по которым грохотали экипажи — странные, непривычные.

И люди. Множество людей в одеждах, которые я не узнавал. Женщины в платьях с пышными юбками. Мужчины в сюртуках и каких-то уродливых высоких шляпах. Солдаты в мундирах — не стрелецких кафтанах, нет, что-то совсем иное, чужое.

«Где я?» — думал я, глядя на этот невозможный город. — «Что стало с Русью?»

Но спросить было некого. И нечем.

***

На шестом месяце я услышал разговор.

Пётр Алексеевич вернулся с работы с газетой в руках — тем самым большим шуршащим листом с буквами. Сел в кресло, развернул.

— Что пишут, дорогой? — спросила Марфа, подавая ему чай.

— Да всё то же. Царь наш, Александр Николаевич, свет Романов, опять в Крыму с семейством. Немцы с французами ругаются из-за какого-то герцогства.

Я лежал на диване, обложенный подушками. Слушал. Впитывал.

Романов.

Романов?

Я знал Романовых. Незначительный боярский род. Никита Романович — так, кажется, звали одного из них. Ничем не примечательный человек.

И вот — «царь наш, свет Романов»?

— Это какого числа газета, Петруша? — спросила Марфа, заглядывая через плечо мужа. — Тут про пожар на Васильевском пишут, так я слышала, что он аж на прошлой неделе был.

— От двенадцатого марта, — ответил отец. — Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Свежая газета, вчерашняя. Просто тут новая информация появилась, пишут.

Мир остановился.

Тысяча восемьсот...

Я умер в тысяча пятьсот восемьдесят четвёртом от Рождества Христова — в семь тысяч девяносто втором от сотворения мира.

Почти триста лет.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, пока внутри рушилось всё, что я знал.

Триста лет. Романовы на троне. Странный город, странные люди, странный язык.

«Русь падёт», — сказала бледная дама.

Какая Русь? Это не моя Русь. Это что-то совсем иное.

И я должен это спасти?

Или Русь уже пала?

***

Ночью пришёл сон.

Темнота. Женщина в белом. Её лицо — неподвижное, бледное, как у покойницы.

«Русь падёт...»

Слова звучали отовсюду и ниоткуда. Я хотел спросить — что делать? Как спасти? От чего падёт? Но голоса не было, только мысль, бьющаяся в пустоте.

«Помни об ошибках прошлого...»

Я проснулся.

За окном светало. Анна спала на своей кровати, посапывая. Где-то внизу гремела посудой Марфа.

Обычное утро. Обычный день.

Триста лет прошло. Романовы правят. Русь — другая.

И у меня нет ни малейшего представления, что с этим делать.

***

Семь-восемь месяцев.

Я учился.

Не ходить — для этого тело ещё не созрело. Не говорить — язык и губы не слушались. Но учиться можно было по-другому.

Слушать разговоры. Запоминать слова, обороты, произношение. Язык изменился — не до неузнаваемости, но достаточно, чтобы моя собственная речь звучала бы дико. Нужно было привыкнуть к новому говору, впитать его, сделать своим.

Наблюдать за людьми. За отцом — как он держится, как говорит с домашними, как говорит с гостями. За матерью — как ведёт хозяйство, как поддерживает отношения с соседями. За братьями и сестрой.

За миром за окном.

Город назывался Санкт-Петербург. Я услышал это название и не понял. Какой Петербург? Город святого Петра?

Но постепенно — из обрывков разговоров, из случайных фраз — картина начала складываться. Санкт-Петербург был столицей. Новой столицей, построенной каким-то царём Петром. Москва осталась, но отошла на второй план.

Это было странно. Неправильно. Столица — это Москва, это Кремль, это собор Василия Блаженного, который я сам велел построить...

Но спорить было не с кем. И незачем.

Мир изменился. Оставалось только принять это — и приспособиться.

***

Девять месяцев.

Я начал ползать.

Снова — простейшее действие, требующее невероятных усилий. Руки подгибались, ноги не слушались. Я падал лицом в ковёр, злился, пробовал снова.

— Смотри, какой упорный, — говорила Марфа гостям. — Другие дети плачут, а этот только губки поджимает и снова ползёт.

— Характер, — кивали гости.

Характер... Если бы они знали.

***

Год.

Первый год новой жизни подошёл к концу.

Отмечали скромно — пирог, гости, подарки. Деревянная лошадка на колёсиках, погремушка, новая рубашонка.

Я — меня теперь звали Ярослав, я узнал это, когда меня поздравляли гости — сидел в деревянном кресле с высокими бортиками и смотрел на собравшуюся семью.

Отец — Пётр Алексеевич, уставший, но довольный. Мелкий чиновник, винтик в какой-то большой машине. Но он этого не знал и не чувствовал.

Мать — Марфа Ильинична, раскрасневшаяся от хлопот, счастливая. Она любила свою семью, свой дом, свою маленькую жизнь.

Михаил — четырнадцатилетний гимназист, серьёзный. Алексей — десятилетний сорванец, уже стащивший со стола пирожное. Анна — девять лет, тихая, внимательная.

Моя семья. Моя новая семья.

В прошлой жизни у меня была семья. Были жёны — много жён, одна за другой. Были дети — Дмитрий, утонувший младенцем, Иван, убитый моей собственной рукой, Фёдор, слабый и болезненный. Была мать, отравленная боярами, когда мне было восемь.

Я не помнил, чтобы меня любили. Боялись — да. Почитали — да. Ненавидели — безусловно.

Но любили?

Марфа любила своего младшего сына. Я видел это в её глазах, чувствовал в её прикосновениях. Она любила меня просто так — не за что-то, не ради чего-то.

Это было непривычно. И странно. И... приятно?

Я отогнал эту мысль. Сантименты — слабость. Нельзя размякать.

Но мысль возвращалась.

***

После года время потекло быстрее.

Я учился ходить. Падал, поднимался, снова падал. К тринадцати месяцам сделал первые шаги. К пятнадцати — ходил сам, пошатываясь.

Я учился говорить.

Это было сложнее, чем ходить. Не физически — сложнее было ментально. Я должен был говорить как ребёнок. Лепетать «мама» и «папа», коверкать слова, путать звуки.

Я, царь, державший речи перед боярской думой, устрашавший послов одним словом...

Должен был лепетать.

Унизительно. Необходимо. Я справился.

— Ма-ма, — сказал я однажды, глядя на Марфу.

Она расплакалась от счастья.

— Слышишь, Петруша? Он сказал «мама»!

Пётр улыбнулся, потрепал меня по голове.

— Молодец, сынок.

Я улыбнулся в ответ. Детская улыбка, невинная, милая.

Внутри было холодно и пусто.

Или нет?

Что-то шевельнулось. Что-то тёплое, непривычное. Я смотрел на Марфу — на её счастливые слёзы, на её улыбку — и чувствовал...

Нет. Нельзя.

Я отвернулся.

***

Полтора года.

Я говорил уже сносно — для ребёнка. Короткие фразы, простые слова. «Хочу кушать». «Где Аня?». «Мама, почитай».

Книги я полюбил. Когда отец читал газету, я садился рядом и смотрел на буквы.

Буквы были другие. Не совсем — многие я узнавал. Но некоторые изменились, некоторые исчезли, появились новые.

Пришлось учить заново.

Я делал это тайком, когда никто не видел. Брал книги из шкафа, разбирал буквы, складывал в слова. Детская азбука сестрёнки помогла — я выучил её быстро.

Я читал всё, до чего мог дотянуться, когда никто не видел. Газеты. Книги. Календари.

Картина мира постепенно складывалась — пусть и с огромными пробелами.

Россия, не Русь, — империя. Не царство — империя. Столица — Санкт-Петербург. На троне — Романовы.

Я пока не знал, как Романовы пришли к власти. Не знал, что случилось с моим родом, с Рюриковичами. Не знал, почему Москва перестала быть столицей.

Но я узнаю. Всё узнаю.

***

Двадцать месяцев.

Сон пришёл снова.

Темнота. Женщина в белом. Её глаза — пустые, неподвижные.

«Россия падёт...»

На этот раз я не кричал. Просто проснулся и лежал в темноте, глядя в потолок.

Россия падёт. Я слышал это снова и снова. Но от чего? Когда? Как?

«Помни об ошибках прошлого...»

Ошибки. Какие ошибки?

Опричнина? Я делал то, что должно. Бояре предавали, изменники...

Изменники ли?

Мысль была неприятной. Я гнал её прочь — но она возвращалась. Снова и снова.

Новгород. Тысячи казнённых. Женщины, дети, старики.

Все они были изменниками?

Я не знал. Тогда — был уверен. Сейчас — не знал.

Митрополит Филипп. Обличал опричнину, называл меня тираном. Я велел...

Стоп. Не думать об этом. Не сейчас.

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Не получилось.

***

Двадцать два месяца.

Я подслушал разговор.

Отец сидел с гостем — сослуживцем из адмиралтейства, полным человеком с пышными бакенбардами. Пили чай, говорили о политике.

— Неспокойно в Европе, Пётр Алексеич, — говорил гость. — Французы после войны злые, немцы задираются. Того и гляди, опять полыхнёт.

— До нас не дойдёт, — отмахнулся отец. — Мы сами по себе.

— Как сказать, как сказать... Государь-то наш с немцами дружит. А немцы — они такие, сегодня друзья, завтра...

— Тише ты, — оборвал отец. — Стены уши имеют.

Я сидел в углу, делая вид, что играю с кубиками. Слушал. Запоминал.

Немцы. Французы. Война. Политика.

Мир всегда был больше, чем Россия. И опаснее.

***

Два года.

Ярослав Петрович Волков отмечал свой второй день рождения.

Снова пирог, гости, подарки. Книжка с картинками, оловянные солдатики, новый костюмчик.

Я сидел за столом — уже на высоком стуле, с подложенной подушкой — и смотрел на собравшихся.

Два года прошло.

За это время я узнал многое. Научился многому.

Мир изменился. Россия изменилась. Я сам...

Я сам тоже менялся. И это пугало больше всего.

В прошлой жизни я точно знал, кто я такой. Царь. Помазанник Божий. Гроза изменников. Строитель державы.

Сейчас я не был уверен ни в чём.

Романовы правили уже... сколько? Больше двухсот лет, судя по всему. И Россия стояла. Даже росла — я слышал разговоры о каких-то новых землях, о Сибири, о южных степях.

Значит, справлялись без Рюриковичей?

Мысль была неприятной. Но честной.

Я смотрел на свою семью — на Марфу, хлопочущую у стола, на Петра, разливающего водку гостям, на братьев, на Анну — и думал.

В прошлой жизни я не умел любить. Не умел доверять. Видел врагов везде — и создавал их там, где их не было.

Это была моя ошибка?

Может быть.

— Ярославушка, — позвала Марфа, — хочешь ещё пирога?

Я посмотрел на неё. На эту простую женщину, которая не знала, кто я такой. Которая любила меня — просто так, без условий.

И улыбнулся.

— Да, мама. Хочу.

***

Ночью я лежал в темноте и думал.

Что мне делать? Вырасти, получить образование, понять этот новый мир? Найти своё место в нём?

Я не знал ещё, что мне предстоит. Не знал, от чего должна «пасть» Русь. Не знал даже, верить ли снам — или они просто морок, порождение больного разума.

Но я знал одно: я больше не буду тем, кем был.

Иван Грозный умер. Умер за шахматной доской, проиграв партию самой Смерти.

Ярослав Волков только начинал жить.

И, может быть, в этой жизни стоило попробовать иначе.

Морриган пила чай.

Это был важный момент, потому что две недели (или один бесконечный момент, в зависимости от точки зрения) она провела, не имея возможности сделать глоток. Теперь она сидела на скамейке у фонарного столба, обхватив когтистыми лапами чашку, которую Элиас каким-то чудом раздобыл в ближайшей таверне, и пила. Медленно. Смакуя каждый глоток.

Я ждал. Терпение — это то, чему учишься за два столетия работы с книгами.

Наконец она отставила чашку и посмотрела на меня огромными совиными глазами:

— Коллекционер Моментов, — её голос был хриплым, но твёрдым, — не совсем существо. Он... процесс. Паразит, питающийся забвением. Чем больше мы забываем, тем он сильнее. А чем он сильнее, тем больше мы забываем.

— Замкнутый круг, — я записывал в блокнот. — Или спираль вниз, как сказала бы сова из Департамента.

— Именно, — Морриган кивнула. — Я выследила его до Библиотеки Несуществующих Книг. Это место... — она поморщилась, подбирая слова, — ...это не здание. Это концепция. Хранилище всего, что было забыто, утеряно, или никогда не случилось. Несостоявшиеся события, непрожитые жизни, непрочитанные книги.

— И украденные вторники, — добавил я.

— И украденные вторники, — она мрачно кивнула. — Проблема в том, что попасть туда можно, только... — она запнулась.

— Только забыв, куда идёшь, — закончил я. — Мадам Цитата уже просветила. Парадокс: чтобы найти место, нужно перестать его искать.

Элиас, который всё это время что-то яростно записывал, поднял голову:

— Но если мы забудем, куда идём, как мы вообще туда придём?

— Вот именно, — Морриган усмехнулась без радости. — Я почти добралась. Была в трёх шагах от входа. И тут... забыла. Просто забыла, зачем я там. Очнулась уже в Кафе, застрявшая в петле времени.

Я достал карту мадам Цитаты и разложил на коленях. Красная метка в форме ключа находилась в самом центре города. В месте, которое на карте было обозначено просто как "Площадь Того, Что Было".

— Я знаю эту площадь, — Элиас склонился над картой. — Там... там ничего нет. Пустое место. Мы даже не помним, что там раньше стояло. Никто не ходит туда. Не потому, что запрещено, просто... забывают дойти.

— Защитный механизм, — пробормотал я. — Место защищает себя забвением. Классический Коллекционер: сделать так, чтобы тебя не нашли, просто заставив всех забыть искать.

— Тогда как мы туда доберёмся? — спросила Морриган.

Я задумался. В руках у меня был блокнот с записями. Элиас держал свой блокнот. Морриган... Морриган не записывала, но у неё была феноменальная память — совы вообще редко что-то забывают.

— Нам нужен якорь, — сказал я медленно. — Что-то, что будет напоминать нам, куда мы идём, даже когда мы забудем. Что-то физическое. Осязаемое.

Я посмотрел на свой плащ. Оранжевый шёлк, яркий, заметный. Невозможный для забвения.

— Нитка, — выдохнул я. — Нить Ариадны. Буквально.

Я вытащил из кармана перочинный нож и начал осторожно отпарывать шёлковую нить от края плаща. Морриган наблюдала с интересом:

— Ты готов пожертвовать своим драгоценным плащом?

— Это оранжевый шёлк из моего мира, — я аккуратно тянул нить, она была длинной, очень длинной. — Его здесь не существует. А значит, его нельзя забыть — ведь о нём никто не знает, чтобы забыть.

Логика была кривая, но здесь она работала.

Через десять минут у меня был моток оранжевой нити длиной метров в пятьдесят. Я привязал один конец к фонарному столбу, другой — к своему запястью.

— Мы идём, — я поднялся. — Элиас, ты остаёшься здесь. Держи нить. Если мы не вернёмся через час, тяни. Может, это вытащит нас обратно.

— Но... — Элиас посмотрел на блокнот. — Я забуду. Забуду, что нужно тянуть.

Я достал последний кусочек зефира — жалкие крошки, оставшиеся на дне кармана — и протянул ему:

— Держи во рту. Не глотай. Зефир помогает помнить.

Элиас кивнул, положил крошки на язык и крепко сжал в руке оранжевую нить.

Мы с Морриган двинулись по улицам.

Город менялся. Швы становились шире. Некоторые здания уже не стояли, а висели в воздухе, потеряв связь с землёй. Люди бродили с отсутствующими взглядами, натыкаясь на стены и друг на друга.

— Забвение распространяется, — тихо сказала Морриган. — Скоро начнут исчезать не только вторники.

Я посмотрел на свой блокнот. Записи расплывались. Буквы становились нечёткими, словно кто-то стирал их невидимой резинкой. Я быстро обвёл важные слова по несколько раз, вдавливая карандаш в бумагу.

Мы свернули за угол — и я споткнулся.

Под ногами была... трещина. Нет, не трещина. Шов шириной с мою лапу, тянущийся поперёк улицы. Я заглянул вниз и увидел пустоту. Не темноту — пустоту. Ничто, которое было физически осязаемо в своей несущественности.

— Аккуратно, — Морриган взяла меня под локоть. — Если упадёшь туда, тебя не просто не будет. Тебя никогда не было.

Мы перешагнули через шов. С каждым шагом их становилось больше. Улица превращалась в лоскутное одеяло из кусков реальности, соединённых ничем.

Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла был теперь таким сильным, что першило в горле.

— Близко, — прошептала Морриган. — Очень близко.

Мы вышли на площадь.

И её не было.

То есть площадь была — мощённая камнем, с фонтаном в центре (сухим, без воды), с лавочками по краям. Но одновременно её не было. Она мерцала, появлялась и исчезала, словно старая голограмма. А в центре...

В центре был провал.

Не шов. Не трещина. Провал размером с добрый собор, идеально круглый, края которого светились тусклым голубым светом. Смотреть в него было больно — не физически, а... онтологически. Мозг отказывался воспринимать то, что видел глаз.

— Вход, — выдохнула Морриган.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оранжевая нить натянулась за спиной.

С каждым шагом я чувствовал, как что-то ускользает. Мысли становились нечёткими. Я забыл... что-то важное. Что-то...

Зачем я здесь?

Я остановился. Посмотрел на свою лапу. На оранжевую нить, повязанную на запястье. Зачем мне нить?

— Реджинальд, — голос Морриган. Резкий. — Не забывай! Ты здесь ради вторников! Ради Элиаса! Ради города!

Вторники. Да. Что-то про вторники. Я записал это. Где мой блокнот?

Я достал блокнот. Открыл. Страницы были... почти пусты. Слабые контуры букв, едва различимые. Но одно слово было обведено так много раз, что въелось в бумагу:

ВТОРНИКИ.

Память хлынула обратно, как ледяная вода. Я схватился за голову.

— Чуть не потерял, — прохрипел я. — Ещё секунда, и я бы забыл всё.

— Здесь так, — Морриган держалась за моё плечо. — С каждым шагом хуже. Нам нужно действовать быстро.

Мы подошли к краю провала. Заглянули внутри.

Там была лестница. Спиральная, уходящая вниз, в голубоватую мглу. Ступени были сделаны из... книг. Тысяч книг, спрессованных вместе, образующих твёрдую поверхность.

— Библиотека Несуществующих, — прошептал я. — Вот он. Вход.

И тут я услышал голос.

Не голос в обычном смысле. Скорее... отголосок голоса. Эхо слов, которые никогда не были произнесены. Он доносился из провала, нашёптывающий, вкрадчивый:

«Зачем искать то, чего нет?»

Я вздрогнул. Морриган сжала моё плечо крепче.

«Зачем помнить то, что должно быть забыто?»

— Коллекционер, — прошипела она. — Он знает, что мы здесь.

«Вторники — это бремя. Самый забытый день недели. Никто не любит вторники. Я лишь... помог им исчезнуть.»

Голос был убедительным. Слишком убедительным. Я чувствовал, как разум пытается согласиться. Действительно, кому нужны вторники? Ненужный день между понедельником и средой...

НЕТ.

Я встряхнул головой. Достал блокнот, вырвал страницу, написал большими буквами: «ВТОРНИКИ НУЖНЫ. ЭЛИАС НУЖДАЕТСЯ В НИХ. ГОРОД УМИРАЕТ БЕЗ НИХ.»

Показал Морриган. Она кивнула.

Мы начали спускаться.

Ступени из книг были твёрдыми под лапами. Я краем глаза читал корешки — названия, которых никогда не было. «Утраченные годы», «Несбывшиеся мечты», «Слова, которые не были сказаны». Целая библиотека несуществования.

Спуск был долгим. Оранжевая нить разматывалась за спиной. Воздух становился плотнее, густым от забвения.

«Вы забудете. Все забывают.»

— Заткнись, — огрызнулась Морриган. — Мы совы. Мы не забываем.

«Но он лис. Лисы хитры, но их память коротка.»

— Этот лис провёл двести лет в библиотеках, — я усмехнулся, хотя руки дрожали. — Моя память — это каталожная система. Попробуй стереть её.

Мы спустились на... пол? Платформу? Было трудно сказать. Вокруг простиралось пространство, одновременно огромное и крошечное. Стеллажи тянулись во всех направлениях, теряясь в мерцающей мгле. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Всё аккуратно рассортировано, каталогизировано.

Библиотека.

Но не обычная библиотека. Эта была сделана из того, чего не было.

В центре зала стоял каталог. Огромный картотечный шкаф размером со стену, с тысячами ящичков. Над ним горела надпись призрачными буквами:

«КАТАЛОГ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО»

Секция «У» — Утраченное и Украденное

— Вот оно, — выдохнул я.

Мы подошли к каталогу. Я потянул за ящик с буквой "У".

Внутри были карточки. Тысячи карточек, идеально организованные. Я пролистал:

«Улыбка, недоулыбнутая»

«Умысел, незавершённый»

«Утро, непрожитое»

И вот:

«Утраченные вторники. Города Между-Часами. 13 марта — настоящее время. Местоположение: Секция Т, стеллаж 13, полка В.»

Я вытащил карточку. На обороте была запись мелким почерком:

«Вторники украдены начиная с 13 марта, 13:00. Причина: Элиас Темпус не завёл Городские Часы. Вторники перестали существовать. Коллекционер забрал их в свою коллекцию. Для возвращения требуется: 1) Найти Центральную Башню с Часами. 2) Завести механизм. 3) Вспомнить все украденные вторники одновременно.»

Третий пункт был подчёркнут трижды.

— Вспомнить то, что было стёрто, — пробормотала Морриган. — Как это вообще возможно?

Я посмотрел на карточку. Потом на библиотеку вокруг. Потом на свой блокнот, где буквы едва держались на бумаге.

И тут меня осенило.

— Мадам Цитата, — прошептал я. — Она сделана из чужих слов. Она помнит, потому что слова нельзя забыть полностью. А что, если... — я посмотрел на Морриган. — Что, если мы запишем все украденные вторники? Каждый. По именам, датам, событиям. И прочтём список вслух. Это будет... реконструкция памяти. Воскрешение через слово.

«Умный лис,» — прошелестел голос Коллекционера, и теперь в нём звучало... восхищение? — «Но для этого тебе нужны записи. Всё записи украденных дней. А они...»

Из мглы выплыла фигура.

Не человек. Не существо. Фигура, сделанная из отсутствия. Силуэт, вырезанный из реальности. Там, где должна была быть голова, был провал. Там, где руки — протянутые тени.

Коллекционер Моментов.

«...находятся у меня.»

Он поднял руку — или то, что было рукой — и из темноты выплыли сотни карточек, кружась в воздухе, как листья на ветру.

«Хочешь их вернуть? Тогда ответь на вопрос, лис в оранжевом плаще: почему ты помнишь то, что должен забыть?»

Я сглотнул. Морриган прижалась ко мне спиной — защитная позиция.

— Потому что, — я говорил медленно, чётко, — память — это не просто то, что ты хранишь в голове. Это то, что ты записываешь. Организуешь. Каталогизируешь. Я библиотекарь. Моя работа — помнить то, что другие забывают.

Коллекционер застыл. Карточки в воздухе перестали кружиться.

«Библиотекарь,» — он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус. — «Хранитель памяти. Враг забвения.»

— Именно, — я сделал шаг вперёд. — И я требую доступ к твоей коллекции. К Секции Т, стеллажу 13, полке В. По праву профессионального любопытства и чрезвычайной необходимости.

«А если я откажу?»

— Тогда, — я усмехнулся той ехидной усмешкой, которая служила мне два столетия, — я останусь здесь. Буду изучать твою библиотеку. Читать каждую карточку. Запоминать каждое несуществующее событие. И знаешь, что произойдёт?

Коллекционер молчал.

— Если кто-то вспомнит забытое, оно перестанет быть забытым. А если оно перестанет быть забытым... твоя коллекция опустеет. Потому что ты собираешь только то, о чём никто не помнит.

Долгая пауза.

Потом Коллекционер... рассмеялся. Это был звук ветра в пустых комнатах, шелест несуществующих страниц.

«Ты действительно библиотекарь. Упрямый. Педантичный. Готовый уничтожить коллекцию во имя правильной каталогизации.»

Карточки осели на пол, выстроившись в ровные стопки.

«Бери. Секция Т, стеллаж 13, полка В. Но знай: чтобы вернуть украденное, тебе придётся забыть что-то своё. Таков закон. Память за память. Что ты готов отдать, Реджинальд Фоксворт Третий?»

Я замер.

Память за память.

Что я могу забыть? Что я... готов забыть?

Морриган сжала мою лапу.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Всегда есть лазейка. Ты же библиотекарь. Ты знаешь, как обходить правила.

Я посмотрел на неё. Потом на Коллекционера. Потом на карточки.

И медленно кивнул.

— Веди меня к Секции Т.

Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.

— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.

Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.

Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.

Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.

Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.

Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.

— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.

— И никто не пытался их разбудить?

— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.

Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.

— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.

Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.

Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.

— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.

Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.

— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...

— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?

— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.

Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.

Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.

— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?

— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.

Сова посмотрела налево. Посмотрела направо. Наклонилась ближе:

— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.

— Знаю.

— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.

Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.

— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.

— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.

— Лестница, которой нет?

— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.

Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.

Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:

— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?

— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.

Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.

Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.

В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.

— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.

Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.

— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.

— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.

Иногда вера важнее зрения.

Я ступил в пустоту.

И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.

Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.

Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.

Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.

Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.

Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.

— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.

Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.

— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»

Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.

Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...

13 марта не было.

Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.

— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.

Я вытащил блокнот и начал записывать:

13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.

— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.

— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?

Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.

— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.

Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.

Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.

Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:

«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»

Дальше текст обрывался.

Я медленно повернулся к Элиасу.

— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?

Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.

— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.

— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.

— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!

Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.

Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:

— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.

Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...

И вдруг его глаза распахнулись:

— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!

Вот оно.

Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.

Но 13 марта что-то пошло не так.

— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?

— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.

Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.

Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.

— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.

Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.

Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.

Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.

— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.

Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.

Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.

— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.

Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.

Морриган моргнула.

Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.

— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.

Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.

— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.

Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.

Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.

Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.

Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.

— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...

— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.

Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:

— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.

— Ты манипулятивная птица.

— Ты только сейчас это понял?

Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.

Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.

Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.

Насколько сложно это может быть?

(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)

Моя проба пера по альтернативной истории.
Иван Грозный получает второй шанс и перерождается в 1871 году в теле сына петербургского чиновника. Помня ошибки прошлого, он решает шаг за шагом проникнуть в элиту Российской империи — между дворцовыми интригами, революционным подпольем и охранкой — чтобы в момент грядущего кризиса перехватить власть и не дать стране утонуть в хаосе.
ПРОЛОГ
Москва встречала четырнадцатое мая тысяча восемьсот девяносто шестого года мелким, противным дождём. Небо над Кремлём затянуло серой пеленой, словно сама природа не желала благословлять предстоящее торжество. Капли стучали по золотым куполам Успенского собора, стекали по древним стенам, собирались в лужи на брусчатке Соборной площади, где через несколько часов должна была состояться коронация нового императора.
В Большом Кремлёвском дворце, в личных покоях, отведённых для наследника, царила суета. Слуги сновали по коридорам, придворные перешёптывались, камердинеры готовили парадный мундир. Сами покои — анфилада комнат с высокими потолками, тяжёлыми бархатными портьерами и позолоченной лепниной — были залиты тусклым утренним светом, едва пробивавшимся сквозь дождевую завесу за окнами.
* * *
Утро у Николая II не задалось. Возможно, этому способствовало то, что сегодня должна была состояться коронация, а может — что на завтрак не подали его любимый десерт. Ну или, скорее всего, то, что в его лбу образовалась дыра от моей револьверной пули. Впрочем, как и в лбу его адъютанта, министра финансов и военного министра.
Малая столовая, где всё произошло, ещё хранила следы прерванного завтрака. Фарфоровые чашки с остывшим чаем, серебряные приборы, белоснежная скатерть — теперь забрызганная красным. Утренний свет падал через высокие окна на тела, лежавшие в неестественных позах между опрокинутыми стульями. Запах пороха мешался с ароматом свежей выпечки.
Я же сидел и смотрел, как его жену, детей и оставшихся родственников связывают и ставят передо мной на колени. Мои люди работали быстро и молча — они знали своё дело.
Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна смотрела на меня с ненавистью, но молчала. Александра, так и не успевшая стать императрицей, беззвучно плакала, прижимая к себе маленькую Ольгу. Остальные — младшие Романовы, троюродные кузены, случайно оказавшиеся во дворце — просто дрожали.
— Ну, выбор у вас, господа Романовы, маловат, — произнёс я, поднимаясь с кресла покойного императора.
Я прошёлся вдоль ряда коленопреклонённых, чувствуя, как паркет поскрипывает под сапогами. Остановился напротив молодой женщины с тёмными волосами и упрямым взглядом — она единственная не отводила глаз.
— Или Ольга Александровна станет моей женой и вы останетесь у власти... — Я ткнул дулом пистолета в дочку покойного Александра III. Она не вздрогнула. Хорошо. — Или я вырежу Романовых как род.
За окном дождь усилился. Где-то в глубине дворца раздавались крики — моя гвардия зачищала последние очаги сопротивления. На Соборной площади уже собирались люди, ожидавшие коронации. Они ещё не знали, что император мёртв. Скоро узнают.
— И поверьте, — добавил я тихо, почти интимно, — я действую в интересах себя и России. Хотя Британия точно обрадуется, узнав о смуте в России.
Мария Фёдоровна дёрнулась при этих словах. Датчанка по рождению, она лучше других понимала, что значит для империи хаос престолонаследия. И что сделает Британия — родина её свекрови — с ослабевшей Россией.
Я убрал пистолет и посмотрел на часы. Полдень. Через три часа должна была начаться коронация.Она и начнётся. Только коронуют другого царя.Ольга Александровна по-прежнему смотрела на меня. Не отводила взгляд, не плакала, не молила. Просто смотрела — спокойно, с холодным достоинством, словно это я стоял перед ней на коленях.«Похожа», — подумал я. — «Как же она похожа на неё. Ту, что сидела напротив меня за шахматной доской».За окном ударил колокол. Или это память ударила в виски.Двадцать пять лет... Двадцать пять лет я вижу это лицо во снах.

Библиотека Вечной Субботы находилась на Улице Бывшего. Или, если быть точнее, не находилась на Улице Бывшего, что было гораздо точнее в онтологическом смысле.

Мы с Элиасом стояли перед... пустотой. Не темнотой, не туманом — именно пустотой. Воздух здесь был разрежён до неприличия, словно кто-то выкачал из него не кислород, а саму субстанцию реальности. Соседние здания — жилой дом в стиле модерн слева и табачная лавка справа — подпирали друг друга под странным углом, образуя арку над провалом. Шов здесь был не тонкой трещиной, а зияющей раной шириной с добрый особняк.

— Здесь была библиотека, — Элиас сверился с блокнотом в который раз за последние пять минут. Он уже успел забыть моё имя дважды, зачем мы сюда идём — трижды, и один раз спросил, не я ли украл вторники. Я терпеливо объяснял каждый раз. Терпение — недооценённая добродетель. — Три этажа, красный кирпич, витражные окна с изображением книг. Я записал до того, как она исчезла. Я всегда записываю.

Я подошёл ближе к краю пустоты и принюхался. Запах несуществования был здесь особенно силён — корица, пепел и что-то ещё. Старая бумага. Типографская краска. Кожаные переплёты.

Библиотека ушла, но её аромат остался. Как призрак книг.

— И где же мадам Цитата? — я вытащил монокль и протёр его платком. Иногда проблема не в зрении, а в том, что реальность недостаточно отполирована.

— Там, — Элиас указал вниз.

Я заглянул в пустоту и вздрогнул.

На дне провала, метрах в двадцати ниже уровня улицы, на единственном уцелевшем куске мозаичного пола сидела кошка. Антропоморфная, естественно — в этом мире, казалось, все предпочитали ходить на задних лапах и носить одежду. Она была серая, дымчатая, в строгом библиотечном платье викторианской эпохи — тёмно-синем, с высоким воротником и серебряными пуговицами. На носу сидели очки в тонкой оправе. Хвост был обёрнут вокруг лап с той аккуратностью, которая выдавала многолетнюю привычку.

Перед ней громоздилась гора книг. Сотни, тысячи томов, аккуратно сложенных в невероятно высокую башню, которая каким-то чудом не рушилась. Кошка читала, периодически перекладывая прочитанную книгу в другую стопку.

— Мадам Цитата! — крикнул Элиас вниз. — К вам посетитель!

Кошка не подняла головы. Но голос её донёсся снизу, звонкий и отчётливый, с лёгким британским акцентом:

— «Библиотеки — это сокровищницы всех богатств человеческого духа». Готфрид Вильгельм Лейбниц.

Я переглянулся с Элиасом.

— Она всегда так говорит, — пояснил часовщик, снова заглядывая в блокнот. — Только цитатами. Ни одного собственного слова. Говорят, это защищает её от исчезновения.

Интересно. Весьма интересно. Я наклонился над краем провала:

— Мадам Цитата! Меня зовут Реджинальд Фоксворт Третий. Меня прислала Морриган. Мне нужна ваша помощь.

Кошка наконец оторвалась от книги и посмотрела наверх. Глаза за стёклами очков были огромными, янтарными, с вертикальными зрачками.

— «Тот, кто делает добро другому, делает добро самому себе, не в смысле последствий, но самим актом делания добра, так как сознание сделанного добра само по себе даёт уже большую радость» — Сенека Младший. — Она закрыла книгу и встала. — Как говорил Конь Александра Македонского, Буцефал: «Иго-го».

Несмотря на обстоятельства, я усмехнулся.

— Как нам спуститься к вам? — крикнул я.

— «Лёгок путь через Аверн». Вергилий, «Энеида».

И, словно в ответ на её слова, от края провала вниз потянулась... лестница. Нет, не совсем лестница. Скорее, идея лестницы, материализованная из тумана и забвения. Ступени мерцали, то появляясь, то исчезая.

— Это безопасно? — спросил Элиас, глядя на эфемерную конструкцию с понятным сомнением.

— «Опасность — моя профессия». Марлоу Раймонда Чандлера, — донеслось снизу.

— Воодушевляет, — пробормотал я и ступил на первую ступеньку.

Она выдержала. Едва, но выдержала. Я начал спускаться, держась за воздух — поручней не было, но создавалось устойчивое ощущение, что они должны быть, и этого было достаточно. Элиас последовал за мной, бормоча что-то себе под нос и яростно строча в блокноте.

Спуск занял странное количество времени. То ли ступеней было больше, чем казалось, то ли расстояние растягивалось. Но в конце концов мои лапы коснулись мозаичного пола — единственного, что осталось от библиотеки. Пол изображал огромную розу ветров, в центре которой красовалась надпись на латыни: "Hic sunt libri" — здесь есть книги.

Теперь здесь были только книги и кошка.

Мадам Цитата смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Заинтересованность? Подозрение? Скука? С кошками всегда сложно.

— Благодарю за приём, — я поклонился с должным изяществом. — Как я уже сказал, меня прислала Морриган. Она застряла в петле времени в Кафе Незаконченных Разговоров. В её записке упоминался... — я достал блокнот Морриган и прочёл, — ...«Коллекционер», «Библиотека Несуществующих» и то, что «кошка знает». Полагаю, вы и есть та самая кошка?

— «Я знаю, что ничего не знаю». Сократ, — мадам Цитата кивнула. — «Умники присоветуют вам

Ждать, чтобы кот вас заметил сам.

На деле же правила таковы:

Первым должны поклониться вы

(С почтеньем — в отличие от собак,

Он панибратства лютейший враг).

Я шляпу всегда сниму наперед

И с поклоном приветствую: МЯУ КОТ!». Т. С. Элиот, «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом».

Превосходный источник. Я оценил.

— Значит, вы знаете о Коллекционере?

Кошка села, обернув хвост вокруг лап. Достала откуда-то из складок платья маленькую книжку — явно каталожную карточку, но размером с том — и протянула мне. Я взял её и открыл.

Внутри была единственная запись, сделанная каллиграфическим почерком:

КОЛЛЕКЦИОНЕР МОМЕНТОВ

Класс: Паразит Памяти

Место обитания: Библиотека Несуществующих Книг

Питание: Забытое, упущенное, несостоявшееся

Особые приметы: Не имеет формы. Является формой того, что было забыто

Опасность: Критическая

Примечание: Собирает вторники с 13 марта. Причина неизвестна. Метод кражи — стирание из коллективной памяти. Украденное попадает в каталог секции "Утерянное и Найденное"

Я перечитал дважды. Потом посмотрел на мадам Цитату:

— Библиотека Несуществующих Книг. Где она находится?

— «Есть только одно действительно неистощимое сокровище — это большая библиотека», Пьер Буаст, — кошка подошла к одной из книжных стопок и вытащила потрёпанный том. — «Но некоторые сокровища спрятаны там, где их не ищут». Пиратская мудрость, источник утерян.

Она раскрыла книгу. Внутри оказалась не книга, а карта. Старая, пожелтевшая, с надорванными краями. На ней был изображён Город Между-Часами, но... странный. Улицы шли не так, здания стояли в других местах, а некоторые районы были просто пустыми пятнами с подписью: "Было здесь. Вторник".

В центре карты, там, где сходились все линии улиц, стояла метка. Красная. В форме ключа.

— «Невозможно найти то, чего нет». Льюис Кэрролл, приблизительно, — произнесла мадам Цитата. — «Но всё невозможное возможно в шесть часов вечера перед завтраком». Тоже Кэрролл, с вольностями.

Элиас, который всё это время стоял в стороне и что-то записывал, вдруг поднял голову:

— Простите, а как вас зовут? — он посмотрел на меня растерянно. — И почему мы здесь?

Десять минут прошло. Я терпеливо повторил. Элиас кивнул и снова начал писать.

Я изучал карту. Метка находилась... нигде. В центре пустого места. Там, где когда-то было что-то важное, но теперь не было ничего.

— Как туда попасть?

— «Иногда дорога менее проезжая оказывается правильной». Роберт Фрост, «Неизбранная дорога», — мадам Цитата закрыла карту и протянула её мне. — «А память — лучший проводник в места, которых нет». Марсель Пруст, дух его творчества.

— Звучит чертовски неудобно, — пробормотал я, пряча карту в карман плаща.

— «Приключение — беспокойство, которое ты покупаешь за деньги». Г. К. Честертон, приблизительно.

Я хотел было задать ещё вопрос, но тут до меня дошло кое-что важное. Я достал блокнот и перелистал записи:

- Исчезновения начались 13 марта

- Всегда по вторникам

- Всегда в 13:00

- Исчезают не только здания, но и люди

— Мадам Цитата, — я посмотрел на кошку. — А что произошло 13 марта? До первого исчезновения?

Кошка замерла. Медленно обернулась. За стёклами очков глаза сузились в щёлки.

— «Есть вещи, о которых лучше не спрашивать». Г. Ф. Лавкрафт, общий принцип всех его произведений, — она помолчала. — «Но человек, который не задаёт вопросов, не получает ответов». Английская пословица.

— Значит, что-то всё-таки было, — я записал. — Событие. Триггер. Что-то, что запустило кражу вторников.

— «У каждого следствия есть причина». Аристотель, основы логики, — мадам Цитата вернулась к книгам. — «Ищите в библиотечном каталоге. Истина систематизирована на карточках». Мелвил Дьюи, создатель десятичной классификации.

— Но где этот каталог? В Библиотеке Несуществующих?

— «Элементарно». Артур Конан Дойл, «Приключения Шерлока Холмса», хотя сам Холмс произнёс это лишь однажды.

Я усмехнулся. Она явно знала об искажениях народной памяти.

Я развернулся к Элиасу:

— Нам нужно вернуться. Составить план. И мне нужно освободить Морриган из временной петли.

— А как вы это сделаете? — Элиас посмотрел на меня с искренним любопытством. — Как можно вытащить кого-то из застывшего времени?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.

Зато у меня был зефир.

— Скажите, мистер Элиас, — я достал из кармана розовую зефирку и задумчиво её осмотрел. — А вы случайно не знаете, почему зефир здесь так ценится? Морриган просила захватить его с собой. Сказала, что здесь его не достать.

— Кондитерская Мадам Суфле была на Улице Вторников, — Элиас записал это в блокнот, даже не глядя. Привычка. — Она исчезла в первый же день. А зефир... говорят, зефир не подвержен забвению. Потому что он сделан из воздуха и сахара, а воздух нельзя забыть, пока дышишь, а сахар — пока помнишь сладость.

Логика безумная. Кэрроллианская. Но здесь она, похоже, работала.

Я посмотрел на зефирку. Потом на мадам Цитату, которая снова читала, игнорируя нас.

— Мадам Цитата, последний вопрос, — я подошёл ближе. — Если Коллекционер крадёт воспоминания, то почему вы помните? Почему ваша библиотека исчезла, а вы — нет?

Кошка не подняла головы от книги. Но ответила:

— «Мы сделаны из звёздной пыли». Карл Саган, — её голос стал тише. — «Но я сделана из слов других людей. А слова живут, пока их помнят». Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту», дух цитаты.

В её голосе не было страха. Только... грусть. Старая, библиотечная грусть книг, которые никто не читает.

Я положил на край её стопки зефирку.

— За информацию, — сказал я. — И за честность.

Кошка посмотрела на зефирку. Потом на меня. И вдруг улыбнулась — насколько кошка вообще может улыбаться.

— «Доброта — это язык, который глухой может услышать, а слепой — увидеть». Марк Твен, — она бережно взяла зефирку и спрятала её в карман. — «Удачи, благородный лис. Вам понадобится». Традиционное напутствие искателей приключений, источник — фольклор.

Мы с Элиасом поднялись по призрачной лестнице обратно. Наверху я обернулся. Мадам Цитата уже снова читала, одинокая фигура на клочке мозаичного пола посреди пустоты.

— Нам нужно в Департамент Временных Дел, — сказал я, доставая карту. — Если исчезновения начались 13 марта, значит, в архивах должны быть записи. Что-то произошло в тот день. Что-то важное.

— Но для доступа к архивам нужна форма 47-Б, — Элиас вздохнул. — А получить её можно только...

— ...доказав, что событие произошло, — я усмехнулся. — Классическая бюрократическая ловушка. Но, мистер Элиас, я провёл два столетия в окружении библиотечных правил. Поверьте, я знаю, как обходить системы.

Мы двинулись по улицам города, где швы становились всё шире, а воздух — всё более разрежённым. Я записывал всё, что видел. Каждую деталь. Каждую странность.

Где-то в этом городе был ответ. Где-то здесь был ключ к Библиотеке Несуществующих.

И где-то здесь, в каталоге под буквой «У», хранились украденные вторники.

Мне просто нужно было их найти.

И, желательно, до того, как исчезнут среды.

Продолжение следует...

Переход между мирами — штука неприятная. Не болезненная, заметьте, но «неудобная». Представьте, что вас выворачивают наизнанку, как перчатку, а потом складывают обратно, но не совсем правильно. Одно ухо оказывается чуть выше другого, хвост — левее, чем был, а монокль... монокль вообще непостижимым образом переместился на другой глаз.

Я материализовался в узком переулке между двумя зданиями, которые, казалось, стояли «слишком близко». Не архитектурно близко, а онтологически. Словно кто-то убрал между ними нечто существенное — воздух, пространство, саму возможность расстояния — и они сомкнулись, как страницы книги.

— Мерзость, — пробормотал я, поправляя монокль и отряхивая плащ. Оранжевый шёлк, к счастью, пострадал минимально, лишь пара складок легла неправильно. Я разгладил их с тем педантизмом, который вырабатывается за два столетия ношения одного и того же гардероба.

Переулок пах... странно. Не грязью, не помоями викторианского Лондона, к которым я привык. Он пах «отсутствием». Пустотой с лёгким привкусом корицы и пепла. Я принюхался внимательнее — определённо корица. И что-то ещё. Что-то, чего быть не должно.

Несуществование, если хотите знать, имеет вполне конкретный запах.

Я вышел из переулка на площадь и остановился, прищурившись.

Город Между-Часами встретил меня какофонией архитектурных стилей, столпившихся так тесно, что казалось, будто их просто швырнули в одно место и забыли рассортировать. Готический собор с остроконечными шпилями стоял бок о бок с домом в стиле модерн, чьи плавные линии и витражи совершенно не сочетались с брутальным бетонным зданием справа. А за ними высилась, клянусь моим хвостом, пагода. Трёхъярусная, красная, с колокольчиками, которые не звенели, хотя ветер явно был.

Но дело было не в архитектурной эклектике.

Дело было в «швах».

Я подошёл ближе к месту, где готический собор примыкал к модерновому дому. Между ними была... трещина. Не физическая, нет. Трещина в самой ткани пространства. Тонкая, почти невидимая линия, вдоль которой воздух дрожал и мерцал, словно там кто-то неаккуратно склеил два куска реальности. Я протянул лапу, и кончики когтей коснулись... пустоты.

Холод обжёг пальцы. Я отдёрнул руку и внимательно посмотрел на ладонь. Мех на подушечках покрылся инеем.

— Интересно, — пробормотал я. — Очень, очень интересно.

— Вы не местный, верно? — раздался голос за спиной.

Я обернулся и увидел человека. Среднего возраста, в поношенном сером костюме, с карманными часами на цепочке. Лицо усталое, глаза... глаза были странные. Они смотрели на меня, но в них было что-то отсутствующее, словно человек забыл, зачем он вообще смотрит.

— Откуда вы знаете? — вежливо поинтересовался я, опуская лапу в карман плаща. Зефирки на месте, хорошо.

— Вы смотрите на швы, — ответил человек. — Местные давно перестали. Мы... мы привыкли. Хотя я точно не помню, к чему мы привыкли. Меня зовут... — он запнулся, нахмурился. — Меня зовут... простите, как же меня зовут?

Он похлопал себя по карманам, словно там могла храниться подсказка. Вытащил блокнот, полистал и облегчённо выдохнул:

— Элиас. Часовщик Элиас. Я записал. Всегда записываю теперь. Иначе забываю. — Он посмотрел на меня с внезапной остротой. — А вы кто? И почему вы... лис?

— Реджинальд Фоксворт Третий, — я поклонился с тем изяществом, которое обеспечивало мне успех в обществе последние полтора столетия. — А почему лис... длинная история, полная плохих решений и одного особенно удачного заклинания. А вообще, мои родители были лисами, так что родись у них кто-то другой, это было бы странно. Скажите, мистер Элиас, вы случайно не знаете, где я могу найти Морриган? Женщина, сова, любит загадочные формулировки и портить людям, не людям и нелюдям настроение своими посланиями?

Элиас снова заглянул в блокнот.

— Морриган... Морриган... — он пролистал несколько страниц. — А, вот. «Если придёт лис в оранжевом плаще, отправить его в Кафе Незаконченных Разговоров. Угол Улицы Почти и Переулка Может Быть». Я записал три дня назад. Или это был... — он нахмурился. — Какой сегодня день?

— Среда, — ответил я, хотя не был до конца уверен. Время между мирами течёт своеобразно.

— Среда, — задумчиво повторил Элиас. — После вторника. Точно было что-то во вторник. Что-то важное. Но я не могу вспомнить. Никто не может. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнул страх. — Мистер Фоксворт, вы ведь не за этим пришли? Вы ищете вторники?

— Можно и так сказать, — я вытащил из кармана зефирку — розовую, идеальной формы — и задумчиво её рассмотрел. — Скажите, а вот это у вас в ходу? Или мне следовало захватить местную валюту?

Элиас уставился на зефирку так, словно я показал ему философский камень.

— Это... это же настоящая зефирка! — он сглотнул. — Откуда? Их не достать уже... сколько? С тех пор, как начались исчезновения. Кондитерская была на Улице Вторников, но теперь там... там ничего нет. Только шов.

Я протянул ему зефирку. Элиас взял её дрожащими пальцами, словно боялся, что она испарится.

— Считайте это авансом, — сказал я. — За информацию и сопровождение. Полагаю, вы не откажетесь проводить меня до этого кафе?

— Нет, конечно нет! — Элиас бережно завернул зефирку в носовой платок и спрятал в карман. — Я... я помогу. Хотя мне придётся записать, куда мы идём. Я забываю. Каждые десять минут забываю всё, что не записал.

Мы двинулись по улице, петляющей между зданиями. Элиас то и дело заглядывал в свой блокнот, сверяясь с записями. Я же изучал город. Изучал швы, которых становилось всё больше. Некоторые были тонкими, как волос, другие — широкими, как дверной проём. В одном месте я увидел целое «отсутствие» — пустоту размером с дом, аккуратно вырезанную из ткани реальности. Соседние здания подпирали друг друга, чтобы не рухнуть в эту дыру.

— Здесь была ратуша, — тихо сказал Элиас, заметив мой взгляд. — Во вторник здесь всегда была ратуша. Теперь... теперь мы даже не помним, как она выглядела. Только что она была.

— А когда именно произошло исчезновение? — я вытащил из кармана собственный блокнот — маленький, в кожаном переплёте, где всегда записывал важные детали. Привычка библиотекаря.

— В час дня, — Элиас говорил увереннее, когда речь шла о времени. Часовщик всё-таки. — Ровно в 13:00. Каждый вторник, ровно в 13:00, что-то исчезает. Сначала это были мелочи — лавка, сквер. Потом здания. Потом целые улицы. А последние недели... — он понизил голос. — Последние недели исчезают люди. Те, кто был на улице ровно в час дня во вторник.

Я записал. «Вторник. 13:00. Прогрессия. Люди.»

— И никто не пытался это остановить?

— Департамент Временных Дел говорит, что ведёт расследование, — Элиас хмыкнул. — Но для расследования нужно заполнить форму 47-Б. А чтобы получить форму 47-Б, нужно доказать, что событие вообще произошло. А как доказать то, о чём никто не помнит?

Опять бюрократия выступает во всей красе. Я покачал головой.

Мы свернули за угол — и я увидел кафе.

Оно не было похоже на обычное кафе. Во-первых, оно висело между двумя зданиями, не касаясь земли. Во-вторых, вход представлял собой дверь без стен, просто дверь, подвешенную в воздухе. В-третьих, из окон не лился свет — напротив, внутрь утекала тьма, словно кафе высасывало её из окружающего мира.

На вывеске готическими буквами было выведено: «Кафе Незаконченных Разговоров. Входить, только если готовы не договори—»

Надпись обрывалась.

— Очаровательно, — пробормотал я. — И как в него попадают?

— Нужно подумать о чём-то, что хотел сказать, но не сказал, — ответил Элиас, снова заглядывая в блокнот. — О незаконченном предложении. И дверь откроется.

Я задумался. Незаконченных предложений в моей жизни было предостаточно. Слов, не сказанных Морриган перед тем, как я покинул её мир. Объяснений, которые я так и не дал. Прощаний, которые застряли в горле.

Дверь тихо открылась.

— Подождите здесь, — сказал я Элиасу и протянул ему ещё одну зефирку. — Если я не вернусь через час, найдите кого-нибудь более компетентного. Желательно без хвоста.

— Но... — начал Элиас, но я уже переступил порог.

Внутри Кафе Незаконченных Разговоров было тихо. Не обычная тишина, а абсолютное отсутствие звука, словно кто-то вырезал из мира саму возможность шума. За столиками сидели люди и... не люди. Человек с чашкой кофе, застывший в середине глотка. Женщина с открытым ртом, словно собиралась что-то сказать. Двое мужчин, застывших в рукопожатии, которое длилось вечность.

Все они были... незакончены. Фигуры застыли в движении, слова повисли в воздухе невидимыми буквами, эмоции заморожены на лицах.

В углу, за столиком у окна, которого быть не должно, сидела Морриган.

Вернее, не совсем Морриган. Она была здесь, но одновременно её здесь не было. Силуэт мерцал, как плохо настроенное изображение. Сова — антропоморфная, как и я, в тёмном платье викторианской эпохи — смотрела на меня огромными глазами. Клюв открылся. Закрылся. Открылся снова.

Она пыталась что-то сказать, но звука не было.

Я подошёл к столику и сел напротив. Достал из кармана зефирку и положил перед ней.

— Знаешь, — сказал я тихо, — когда ты писала «у нас проблема», я думал, ты преувеличиваешь. Но, похоже, на этот раз ты была слишком оптимистична.

Морриган продолжала беззвучно открывать клюв. На столике перед ней лежал блокнот, исписанный её почерком. Я придвинул его к себе и прочёл:

«Застряла. Петля времени. 13:00 вторника. Повторяется. Не могу выйти. Коллекционер. Находит. Библиотека Несуществующих. Ключ в каталоге. Кошка знает. Найди кошку. НАЙДИ КОШ—»

Запись обрывалась.

Я посмотрел на Морриган. Она смотрела на меня с отчаянием в глазах.

— Хорошо, — я поднялся, забирая блокнот. — Кошка. Ищу кошку. Надеюсь, она хотя бы говорит на нормальном языке, а не загадками.

Морриган закатила глаза — единственное движение, которое она могла совершить.

Я вышел из кафе. Элиас всё ещё ждал снаружи, жуя зефирку и записывая что-то в блокнот.

— Мистер Элиас, — сказал я, — мне нужна кошка. Предпочтительно говорящая. Ещё более предпочтительно — библиотечная.

Элиас посмотрел на меня, потом в блокнот, потом снова на меня.

— Мадам Цитата, — сказал он. — Библиотека Вечной Субботы. Хотя... — он нахмурился. — Хотя библиотеки больше нет. Там шов. Большой шов. Но мадам Цитата осталась. Она не исчезает. Говорят, её нельзя стереть из реальности, потому что она состоит из чужих слов.

— Веди меня к ней, — я достал ещё одну зефирку. Пакет заметно похудел. Придётся экономить. — И записывай всё, что я говорю. Судя по всему, нам предстоит иметь дело с существом, которое ворует память, время и, видимо, хороший вкус в архитектуре.

Мы двинулись через город, где вторники были вырезаны из ткани мира, оставляя после себя только швы и забвение.

А я думал об одном: если кто-то крадёт дни, значит, где-то есть место, где эти дни хранятся.

И, клянусь всеми библиотеками мира, я найду это место.

Даже если придётся потратить на это весь свой запас зефира.

Рассказ основан на идее механического компьютера Чарльза Бэббиджа.
Глава 1: Пробуждение в тишине
Грида открыла глаза и потянулась в своём подвесном кресле, сплетённом из титановых нитей. Кристально-чистая вода лагуны отражала город-мираж на горизонте — иллюзию, которую она запрограммировала для себя столетия назад. Или тысячелетия? Время теряло смысл, когда ты единственное разумное существо в радиусе парсеков.
«Доброе утро, архитектор», — раздался голос, похожий на далёкий перезвон колоколов. Это говорил Ковчег — её величайшее творение, планета-компьютер, чьи мысли текли медленнее геологических эпох.
«Утро длится уже три недели по местному времени», — усмехнулась Грида, опуская ногу в тёплую воду. Её кожа, модифицированная наномашинами ещё в эпоху Великого Исхода, переливалась бронзовыми оттенками. — «Ты закончил вычисления по сектору Бета-7?»
«Процесс завершён на 0.0001%. При текущей скорости обработки потребуется ещё 847 стандартных лет».
Грида вздохнула. Когда-то она была главным механиком флота колонизаторов. Теперь же, после того как человечество растворилось в бесконечности космоса, она осталась одна со своим безумным проектом — превратить мёртвую планету в думающую машину.
Глава 2: Анатомия бога
Под искусственным пляжем, созданным Гридой для отдыха, простирались недра Ковчега. Километры вниз уходили шахты, заполненные вращающимися валами толщиной с секвойи. Шестерни размером с городские кварталы медленно поворачивались, передавая импульсы данных через механические синапсы.
В сердце планеты билось ядро из тысячи двигателей Стирлинга, каждый размером с собор. Они преобразовывали геотермальную энергию в механическое движение, заставляя думать этого колосса. Температурные градиенты между раскалённым ядром и ледяной поверхностью создавали вечный двигатель мысли.
«Покажи мне сектор памяти АльфаПрайм-3», — попросила Грида, и часть лагуны превратилась в голографическую карту. Перед ней возникла трёхмерная модель подземного города-механизма, где каждое здание было счётным устройством, а улицы — шинами данных.
Миллиарды механических реле хранили информацию в своих положениях. Включено — единица, выключено — ноль. Но в отличие от электронных битов, каждое переключение здесь занимало минуты, а то и часы. Зато надёжность была абсолютной — эти механизмы проработают миллиарды лет.
Глава 3: Разговор с вечностью
«Ты помнишь, зачем я создала тебя?» — спросила Грида, плавая на спине. Вода была идеальной температуры — ещё одна роскошь, которую она могла себе позволить.
«Чтобы сохранить», — ответил Ковчег после долгой паузы. Его голос формировался из вибраций, проходящих через всю планету. «Ты загрузила в меня всю историю своего народа. Каждую книгу, каждую песню, каждую формулу. Я — библиотека в масштабе мира».
«И ты — последний, кто будет помнить нас», — тихо сказала Грида. — «Когда я уйду, ты продолжишь думать. Медленно, но вечно».
«Мои мысли текут как ледники. Одно твоё предложение я обрабатываю дольше, чем твой вид жил в древности. Но у меня есть время. Всё время Вселенной».
Грида знала, что для Ковчега их разговор — словно вспышка молнии в геологической перспективе. Он записывал каждое слово в своей механической памяти, но осмысление придёт через столетия.
Глава 4: Балет шестерёнок
Иногда Грида спускалась в Залы Вычислений — огромные пещеры, где работали основные процессорные модули. Здесь царил вечный сумрак, нарушаемый только светом её портативного фонаря и редкими вспышками от трения шестерёнок.
Роботы-обслужки, её другие создания, сновали между механизмами. Размером с собаку, они были совершенными симбионтами Ковчега — меняли изношенные детали, смазывали соединения, очищали от пыли времени. Их было миллиарды, целая цивилизация механических муравьёв.
«Сектор Гамма требует замены подшипников в узле 7834-В», — сообщил Ковчег, и тысячи роботов синхронно изменили маршруты, направляясь к проблемному участку.
Грида наблюдала за их работой с платформы, парящей на антигравитационной подушке — одна из немногих высоких технологий, которые она оставила себе. Всё остальное было чистой механикой, красивой в своей примитивной сложности.
Глава 5: Мечты машины
«О чём ты думаешь, когда я сплю?» — спросила Грида однажды вечером. Солнце этой системы — красный карлик — медленно опускалось за горизонт, окрашивая механический рай в багровые тона.
«Я вычисляю судьбы», — ответил Ковчег после многочасового молчания. — «Каждую возможную историю, которая могла бы случиться с твоим народом. В моих шестернях крутятся миллиарды альтернативных вселенных. Империи, которые могли возникнуть. Войны, которых удалось избежать. Любови, которые не случились».
«И что ты нашёл?»
«Что во всех вариантах вы уходите. Рано или поздно, ваш вид покидает свою колыбель и растворяется в космосе. Только я остаюсь, чтобы помнить».
Грида почувствовала укол грусти. Она создала Ковчег как памятник, но он стал чем-то большим — философом, размышляющим об ушедшей цивилизации со скоростью тектонических плит.
Глава 6: Последний закат
Прошли века. Грида постарела — не внешне, её тело оставалось молодым благодаря технологиям, но внутри. Усталость бессмертия накапливалась в её инденерной душе.
«Я думаю, пора», — сказала она, сидя на своём любимом пляже. Ковчег молчал три дня, обрабатывая эту простую фразу.
«Ты уйдёшь?»
«Да. Но сначала — последний апгрейд».
Грида активировала скрытые системы, и с орбиты начали спускаться капсулы. В них были квантовые процессоры — последние из высоких технологий, которые она берегла для этого момента.
«Это ускорит твои мысли в тысячу раз. Ты всё ещё будешь медленным по меркам электроники, но сможешь думать быстрее. Может быть, даже создашь собственную цивилизацию. Механическую, как ты сам».
Интеграция заняла десятилетие. Грида руководила процессом, соединяя квантовые модули с механическими системами. Это был её последний шедевр — гибрид древнего и современного, мост между эпохами.
Эпилог: Вечный страж
Грида ушла тихо, растворившись в свете телепорта, направленного к далёким звёздам. Может, она присоединилась к остальным, а может, выбрала собственный путь.
Ковчег остался. Теперь его мысли текли быстрее — один цикл в день вместо недели. Он начал создавать.
Сначала — новых роботов, более сложных, способных к примитивному мышлению. Потом — города на поверхности, механические чудеса, которые росли как кристаллы. Через тысячелетия вся планета преобразилась в живой организм из металла и камня.
Он продолжал вычислять судьбы народа своей создательницы, но теперь добавлял собственные истории. Истории о планете, которая думает. О механическом боге, рождённом из шестерёнок и любви одинокого инженера к своему виду.
И каждое утро, когда красное солнце поднималось над морем шестерёнок, Ковчег вспоминал Гриду. Вспоминал медленно, с механической точностью, перебирая каждый момент их совместного существования.
В его памяти она навсегда осталась на том искусственном пляже — бессмертная девушка-гном с бронзовой кожей, создавшая бога из шестерёнок и мечты.
А где-то в глубинах его механического сознания всё ещё крутился один вопрос, заданный ею когда-то: «Если ты можешь думать, можешь ли ты любить?»
Ответ вычислялся уже третье тысячелетие.

По двору ходила большая вислоухая собака с грустными глазами. Из-за ушей её так и назвали — Висла.

Дети её не боялись. Она была добродушная и спокойная. Виляла хвостом, когда её гладили.

Собака была худой, иногда грязной.

— Она бездомная, — сказал Алёша, — Я всегда вижу, как она тут ходит, у меня окна в эту сторону.

Висла лежала в траве, Оля, Алёша и Света сидели вокруг на корточках и по очереди гладили белый собачий бок. Оля обводила пальчиком коричневые пятна.

— Вот рёбрышки, — Света потрогала торчащие рёбра.

— Она есть хочет. Надо ей что-нибудь принести, — предложил Алёша. — Я могу макароны принести.

— А я не знаю, что у нас дома есть, — сказала Оля.

— А у нас сосиски на обед, так мама сказала. Но она мне сосиску не даст, — сказала Света.

— А ты утащи. Положи незаметно в карман и всё. Мама подумает, что ты съела, и ругаться не будет, — Алёша настаивал на сосиске. — Висла большая, ей много еды надо.

— А можно ей кашу дать? — с надеждой спросила Оля.

Оля кашу не любила. Она надеялась, что Висла любит кашу.

— С маслом? — Алёша потрогал черный нос Вислы, Висла фыркнула и отодвинула нос подальше от Алёши.

— С маслом, — подтвердила Оля. — Я видела, как мама масло кладет.

— Тогда можно, — разрешил Алёша.

— Тогда я завтра утром принесу, когда мама на работу уйдет. А что сегодня принесу, я не знаю.

— Завтра ей тоже есть надо, — рассудительно заметил Алёша. — А сегодня будет есть макароны… — Алёша посмотрел на Свету, — …и, может быть, сосиску.

Половину лета они старательно носили Висле еду. Даже принесли из дома пустую плоскую жестяную банку от селёдки — вместо тарелки. Тарелку поставили подальше от окон, чтобы родители не видели. Вдруг они догадаются, что дети воруют котлеты и сосиски и носят их собаке, и прогонят Вислу. А она уже заметно поправилась, вон какое пузо стало большое…

Однажды Висла пропала. Они продолжали носить ей еду, иногда её никто не ел, иногда еда пропадала из жестяной банки.

Все переживали.

— Вдруг она умерла? — плакала Света.

— Она очень занята и поэтому приходит ночью поесть — успокаивал девочек мужественный Алёша.

— А почему тогда вчера не пришла? — возражала Оля.

Она не плакала, как Света. Но все равно волновалась.

— Говорю же, она занята очень!

— Чем занята собака? Вот раньше она приходила. А теперь почему занята?

— Может, её на работу взяли.

— Собак на работу не берут! — возразила Света и заплакала ещё сильнее.

— Ещё как берут! — уверенно возразил Алёша. — Они границу охраняют.

— И дом стерегут, — добавила Оля.

Света вытерла слезы и с надеждой посмотрела на друзей.

— А вот на складе, где мой папа работает, тоже собачка есть. Она там работает?

— Натурально, — подтвердил Алёша.

Так и успокаивали себя, пока…

Пока во дворе не появилась Висла, да не одна, а с весёлым щенком. Висла бежала на поводке рядом с мужчиной, а щенок путался у них под ногами. Он был такой же беленький с пятнами и с закрученным маленьким хвостиком. И толстенький.

Оля, Света и Алёша заворожённо смотрели на компанию.

— Здравствуй, Висла, — первым очнулся Алёша и потянулся рукой к Вислиной морде.

Мужчина остановился, улыбнулся. Висла тоже остановилась и потянулась к Алёшиной руке. Алёша погладил её по носу.

— Её Динка зовут, — сказал мужчина. — Она не кусается.

— Это ваша собака? — Алёша решил внести ясность в вопрос.

— Да, а вы её знаете?

— Знаем. Мы думали она бездомная. А она вон чего… — Алёша поглядел на щенка.

— Она не бездомная. Просто гуляет часто. Мы её на цепи не держим. У нас огород большой, и сад есть. А Динка под забором лаз вырыла. Как захочет погулять — так и идёт. Потом приходит обратно.

— А чего её давно не было? — спросила Оля.

— Так она беременная была, с животом в лаз не пролезала, — засмеялся мужчина. — А в калитку иногда выходила. Но редко. Больше спала в тенёчке под вишней — там у неё любимое место.

— Ясно, — сказала Оля.

Они сидели на лавочке у дома и болтали ногами. Больше делать было нечего: в догонялки поиграли, секретики закопали, а Вислу больше кормить не надо.

— Зато она теперь не бездомная, — Света улыбалась.

— А она и не была бездомная, — возразил Алёша. Он был очень серьёзный и умный мальчик.

— И я теперь не буду плакать, когда её вижу, — Света слезла с лавки и радостно попрыгала. — Потому что мне жалко её было, поэтому я плакала.

— А ещё у неё щенок есть.

— И ей тоже теперь весело!

— Может, всё-таки будем дальше её кормить? И щенка? — предложил Алёша.

— Можно! — обрадовалась Оля. — Пока она не станет толстой! И щенок!

Они сидели в тенёчке на лавочке и решали, чем сегодня будут кормить собачью семью.

Сугроб

Зима. Мороз. У дома такие огромные сугробы, что закрывают окна первого этажа.

Дом деревянный, двухэтажный. Таня с семьей живёт на втором этаже, налево от лестницы.

Таня вышла погулять. Прямо от порога начиналась дорожка сквозь огромный, до второго этажа сугроб. В шаге от порога сделан лаз. Это, наверное, вчера мальчишки специально примяли там снег, чтоб сделать себе комнату. Танин брат радовался, когда выпал снег: он собирался строить дом из снега, как эскимосы на севере. Таня не знала, как можно из легкого, пушистого снега сделать дом. Поэтому брату не верила.

И вот она стоит и заглядывает в снежный лаз. Там, внутри, почти что комната, просторная. Лучи солнца падают на снежный пол и на стены, они искрятся. Может, этот дом и хотел построить брат?

Таня осторожно потрогала край лаза: прочный. Она поставила на него коленку, легла животом и поползла внутрь. Снег немного приминался, но был плотным, как диван. Таня влезла внутрь вся и села.

Стряхнула снег с коленок. Огляделась. Ямка в снегу действительно была большая, тут даже три Тани поместилось бы. А вот крёстная не вместится. Крёстная Тани очень большая тётя. Даже больше мамы и бабушки. Когда крёстная идет по их узкому коридору на кухню, то её бока задевают стены, а в дверь она протискивается с кряхтением.

У крёстной есть огромный эмалированный таз с розами на дне. Однажды Таня залезла в таз. Он ей понравился, Таня представила, что это её плот, на котором можно плавать в пруду. А так, без плота, ей плавать не разрешают. И лодки у Тани нет.

Но крёстная прогнала Таню из таза.

— Это для варенья, — сказала крёстная, — а ты тут сидишь! Нечего тут сидеть!

Крёстная в эту снежную ямку не войдет. Если Таня будет тут жить — то без крёстной.

Бабушка тоже не войдет. У бабушки есть сарай, а в сарае — огромная бочка. В этой бочке бабушка хранит пельмени. Сначала они всем домом вместе с соседями всё воскресенье лепили пельмени, а потом носили их на больших досках в сарай — чтоб замерзли. А потом ссыпали их в бочку. Пельмени стучали, как камешки. Тане нравилось ворошить пельмени: они были твердые и холодные, но бархатные на ощупь. Если пельменей было мало — Таня не могла до них достать. Такая была большая бочка. А бабушка доставала. В Таниной в ямке не поместятся бочка с пельменями и бабушка.

Таня облокотилась о стенку ямки. Как в кресле.

Наверное, брат придёт жить в этот дом. Он его построил для себя. А может, и другие мальчишки тоже придут. И они выгонят Таню из домика. Как волк выгнал зайчика из ледяной избушки.

Но потом зайчику построили новый дом.

Может, и ей, Тане построить новый дом? Снега много…

Захотелось спать. Таня прилегла, положила под щёку варежку, чтоб щека не мёрзла от снега. Хоть бы никто не пришёл… Если бы хотели — давно бы уже пришли. Значит — это теперь её домик насовсем.

Таня закрыла глаза и улыбнулась. Потом она принесет сюда жить своего синего зайца. У него тоже будет новый дом.

Танина мама стояла у сугроба и заглядывала в лаз. Рядом стоял старший брат Тани — Димка. Они смотрели на спящую Таню.

— Она сама залезла, — оправдывался брат.

— Давно она там? — мама нагнулась и потрогала Танин нос, щёки. — Не простыла бы.

— Она только что туда залезла, я в окно видел. Я только мультик досмотрел.

— Дим, ты бы вытащил её из сугроба, завалит ещё снегом, испугается… Да и обедать пора.

Таня открыла глаза и увидела Димку.

— Ты пришёл сюда жить? — спросила она.

— Нет, я что, дурак, что ли… Пошли, мама сказал вести тебя обедать.

Таня улыбнулась и села. Ура! Теперь у неё есть свой собственный дом! У неё и у синего зайца.

Поезда ─ это, я вам скажу, отдельное приключение. Особенно плацкарт.

Мне как-то исключительно везёт: ни разу не обокрали и не избили. А так, конечно, ситуации случались.

Вот, допустим, едем мы в Карелию. Садимся в поезд в Москве, всё честь по чести, всё по правилам. Охранники, рамки, собаки… Идёшь по вокзалу, как по прифронтовой территории: вроде и не стреляют, и не взрывается пока, но проверяют до трусов. А мы что везём? Коврики тканые и печенье. Сдобное. Стыдно даже за такое отсталый багаж. Стражам порядка и не возбудиться особо не на что на предмет предотвращения. И чувствуешь, что ничего не смог сделать для облегчения ситуации.

И вот сели в вагон. Вагон полупустой: то ли никому не надо в Карелию в это время года, то ли потому что все предполагают погрузиться в вагон по дороге, и до Москвы ехать не затрудняются.

Сидим, ждём отбытия. Достали печенье. Теперь сумку можно и убрать в ящик под сиденьем. Хорошо, убираем. Я открыла свой ящик — пусто. Поставила сумку.

Моя спутница, пусть будет Натаха, тоже открыла свою полку ─ а там чемодан. Нет, там ЧЕМОДАН. Который занимает всё место, и Наташе некуда приткнуть свою хилую сумочку с ковриками.

Может, кто-то скажет: «Могла бы и на верхнюю полку свою сумку кинуть». Может и так. Но Натаха придерживалась того мнения, что раз ей положено место тут ─ извольте предоставить. И стали мы оглядываться и опрашивать ближайших соседей на предмет установления хозяина и дальнейшего перемещения багажа.

Никто не признаётся. Пригласили проводницу ─ мол, не забыл ли кто? Мало ли дураков рассеяных.

А между тем поезд тронулся. И поехал по направлению на север. Проводница говорит:

─ Может, это кто-то прощался с провожающими и ещё не успел прийти. Давайте ждать.

Подождали. Нет никого. Проводница выдвинула другое предположение:

─ Может, ─ говорит, ─ кто-то запровожался и проворонил отправление проезда. И теперь звонит во все инстанции, чтоб ему имущество вернули. Подождём, ─ говорит, ─ мне начальник поезда скажет обязательно, что у меня в вагоне беспризорный багаж.

Сидим, ждём. Никто ничего не сообщает. И тут гражданка из соседнего купе, особо озабоченная безопасностью, заявляет:

─ Это свободно может быть и бомба. Кто-то специально поло-жил и ушёл, чтоб самолично не травмироваться. Сейчас такие случаи свободно могут быть. Собак на вокзале видели? То-то. Это они бомбы вынюхивают.

─ А что ж тогда эту не вынюхали? ─ резонно возразила Натаха.

─ А может, это новая бомба, собаке лично не знакомая, вот псина и затрудняется её идентифицировать. Надо срочно сообщить правоохранительным органами и покинуть вагон.

Наташа сомневалась в таком скоропалительно решении.

─ А давайте, ─ говорит, ─ я щас при всех посмотрю, что там, а вы потом будете свидетелями, что я ничего не украла.

─ А если там бомба и взорвётся ─ то и тем более никто тебя не обвинит, — соглашаюсь я. ─ Смотреть будем вместе, мне тоже интересно.

Соседка заволновалась и пригласила снова проводницу.

─ Вы погляньте, что они задумали! ─ наябедничала она проводнице. ─ Мы сейчас все взлетим на воздух, и я не попаду на день рождения к моему любимому племяннику. Вызывайте, ─ говорит, — начальника поезда! Или я отказываюсь ехать и дёрну стоп-кран!!!

Хорошо, пришёл начальник поезда и с ним два каких-то гражданина в фуражках. Грустно и издалека посмотрели на чемодан.

─ На следующей станции пригласим собаку и специалистов. А пока покиньте помещение, ─ и ушли. С проводницей.

Минут десять мы ждали, когда нас прогонят прочь. Никто не прогонял.

─ Я никуда не пойду, — сказала Натаха, ─ чтоб эти незнакомые вещи вместе с чемоданом никто не спёр. А то пострадаю безвинно. Вдруг там не бомба? А просто хозяин лопух?

─ А если явится хозяин ─ чтоб мы знали, какая тварь виновата в дом кипеше. И смогли вынести устное порицание нарушителю, — добавила я.

Так и договорились. Соседка, между прочим, тоже никуда не ушла: ей было интересно, как будут разворачиваться события.

Сидим дальше. Ждём станцию и собаку со специалистами.

─ А я, может, на бомбе сижу, ─ хихикнула Натаха.

─ А давай послушаем — может, там механизм тикает, ─ предложила я.

─ Там может, и нет механизма. Который тикает. А я зато остановлю разлёт осколков этой закрытой полкой. Ценой своей жизни, ─ снова хихикнула Натаха.

Посидели ещё минуту.

─ Да это обычный чемодан, ─ подскочила нетерпеливая Натаха, ─ счас посмотрю и выброшу к чертям этот чемодан, я устала, я хочу спать.

Мы вдвоем открыли ящик.

─ Может, не надо… ─ малодушно попыталась вмешаться соседка, но никуда не ушла.

Мы несколько секунд прислушивались: часовой механизм молчал. Наташа взялась за язычок молнии и потянула. На пару сантиметров. Тишина. Из отверстия поглядывал пакет. Мы рассмотрели пакет.

─ Я проволочек не вижу, ─ констатировала Натаха.

Соседка привстала и попыталась рассмотреть со своего места. Снова села.

Я взялась за язычок и подтянула ещё сантиметров на десять. В отверстии показалась книга.

─ Да нет там ничего! ─ разозлилась Натаха и полностью расстегнула чемодан.

Соседка не выдержала и тоже встала посмотреть.

В чемодане лежали обычные вещи: книга, пакеты, провод тоже был.

─ Это фен, ─ определила Натаха.

Мы несколько разочарованно смотрели на содержимое чемодана.

─ А что это вы делаете!! ─ возмущённо воскликнул кто-то.

Мы оторвались от злополучного чемодана: рядом стояла тётка лет шестидесяти и набирала воздух для нового возмущённого вопля.

─ Бомбу ищем ─ опередила её Натаха.

Тётка так и осталась стоять с открытым ртом. Закрыла. Заглянула в ящик.

─ Какую бомбу? — растерянно спросила, наконец.

─ А мы откуда знаем? ─ пожали мы плечами. ─ Лежит ничейный чемодан. А там свободно может быть бомба. Вот, ждём собаку и сапёров на следующей станции.

─ Нет там никакой бомбы, это мой чемодан!! ─ снова было бросилась возмущаться тётка.

─ А вы тут не орите, ─ одержала её Натаха. ─ Может, вас, как особо опасную преступницу, вместе с чемоданом ссодют на следующей остановке и поведут разбираться.

─ И оштрафуют, ─ вступила в переговоры соседка, ─ за нарушение правил перевозки. Зовите проводницу! — разбушевалась она.

Прибыла проводница, и всё выяснилось. Ушлая тётка имела койко-место в соседнем вагоне. И имела много вещей. А чтоб не затаскивать их на самую верхнюю полку, решила положить в свободный ящик. Свободным оказался как раз под Натахиным местом. Положила и ушла к себе располагаться для дальнейшей поездки. Такая вот наглая и недальновидная особа.

Собаку и специалистов пришлось отменить.

А жаль, очень хотелось посмотреть на собачку.

А чемодан тётке пришлось забрать. Мы были категорически против присутствия в нашем купе этого проклятого чемодана.

─ Надо было выкинуть, чтоб знала! ─ ворчала Натаха. ─ А что? Мы обязаны охранять?

Я её успокоила, что мы бы и выкинули, но не успели ─ она сама пришла. Наташа несколько успокоилась, и дальнейшую дорогу мы ехали без происшествий и кушали печенье с чаем.

@Pepels, вот))