Глава пятнадцатая. На балу
Карета дёрнулась — резко, с тем характерным толчком, который бывает, когда что-то останавливается не плавно, а сразу — и она проснулась.
Она спала неглубоко — дорога, медведь, уже у неё на коленях, так спать удобнее, мысли о шестерёнках — так, дремала вполуха. Поэтому, когда карета встала и из-за передней перегородки донёсся звук выброса пара — громкий, сердитый, с тем свистом, который бывает у предохранительного клапана под нагрузкой — она сразу открыла глаза.
Родители тоже проснулись.
— Что случилось? — спросила мама.
Снаружи Отто уже слез с водительского места — она слышала его шаги по гравию, потом его бормотание, то особое бормотание специалиста, который смотрит на поломку и мысленно оценивает объём работы, не всегда цензурно.
Папа открыл дверь.
— Отто, — сказал он. — Что случилось?
— Привод, — сказал Отто из-под кареты. — Камень попал в зацепление. — Пауза, в которой было много всего. — Прошу прощения. Мне нужно бежать в усадьбу за помощью — здесь самому не справиться, нужны инструменты и второй человек, ну и другой транспорт вам пришлю.
— Далеко до усадьбы?
— Две мили. — Отто вылез из-под кареты — пожилой, но двигался быстро. — Господин Фламберг, прошу прощения. Я уже проверял механизм перед выездом, но от камней у него нет защиты, хотя я предупреждал герцога..
— Идите, — сказал папа. — Мы подождём.
Отто ушёл — быстро, с тем деловитым шагом человека, которому стыдно и который компенсирует это скоростью.
Стефани сидела в карете и смотрела на передний отсек.
Камень в механизме.
Она смотрела на пол у правой двери.
На два свободных болта. Значит это Отто их не завернул до конца.
* * *
Родители вышли.
Мама — сразу, с тем выражением человека, который два дня в карете и рад любому поводу размяться. Папа — следом, оглядываясь на Стефани.
— Мы здесь, — сказал он. — Рядом, так что не чуди.
— Хорошо, — сказала Стефани с видом оскорблённого достоинства.
Она сидела смирно и ждала.
За окном мама увидела поляну — небольшую, у края дороги, с той пожухлой ноябрьской травой, среди которой кое-где держались последние стебли чего-то зеленого.
— Леон, — сказала мама. — Это же золотой чернобыльник. И вон там — зверобой поздний.
— Хорошо, — сказал папа.
— Нет, ты не понимаешь, это редкий экземпляр для ноября. — Мама уже шла к поляне. — У него другой состав в поздних листьях, совсем другой.
— Леонора, — сказал папа.
— Пять минут, — сказала мама, уже собирая цветы на поляне.
Папа посмотрел на неё. Потом на карету. Потом — с тем выражением человека, который знает, что «пять минут» это не пять минут — пошёл следом.
Стефани выждала. Один. Два. Три.
Голоса отдалились — мама что-то говорила про состав алкалоидов в поздних листьях, папа отвечал короткими «угу» с нарастающим интересом.
Она вышла из кареты.
* * *
Под каретой пахло маслом и горячим металлом и немного — паром, который ещё не весь вышел.
Стефани лежала на спине на гравии и смотрела снизу на привод, забыв, что одета в приличное платье.
Она видела его сразу — камень, крупный, неправильной формы, застрявший точно между зубьями ведущей и ведомой шестерни. Не сверху — сбоку, там, где его не должно было быть вообще. И рядом — тяга, с неестественным изгибом: металл не лопнул, просто повело, небольшой изгиб, но достаточный, чтобы механизм заклинило.
Поршень давил. Шток тянул. Нагрузка ушла в тягу. Тягу и повело.
Она выбралась из-под кареты, поскольку поняла, что из кареты доступ к камню удобнее.
Посмотрела на пол у правой двери.
Два свободных болта.
Она открутила их — руками, без инструмента, потому что они и так были почти свободные. Потом два нормальных — с помощью ключа, который нашла в ящике под водительским сиденьем Отто. Там же — набор инструментов, небольшой, но правильный. Молоток. Ключи нескольких размеров. Зубило. Щипцы.
Она взяла молоток. Взвесила в руке.
Потом подумала и достала из мешочка свой.
Малый кузнечный молоток — тот самый, завёрнутый в шапку с медвежьими ушками. Лёг в руку правильно, как всегда, ложился.
Мама сказала «никаких инструментов».
Это инструменты Отто. Свой — только один. (Строго говоря, Стефани признавала, что это очень слабое оправдание.)
* * *
Камень выходил плохо.
Он застрял плотно — именно так, как застревают камни, которые попали случайно и при этом идеально вписались в зазор. Она работала аккуратно, без спешки — выбивать нужно было точно, не повредив зубья и крепления механизма. Три удара. Четыре. Пятый — с другого угла.
Камень вышел.
Упал на гравий с тем глухим стуком, который бывает у камней, сделавших своё дело.
Стефани смотрела на шестерни. Потом открутила тягу.
Металл был хороший — она видела это сразу. Изгиб вроде небольшой, но достаточный. Она положила тягу на гравий, подложила под неё плоский камень как наковальню, взяла молоток.
И остановилась.
«Импульс, — подумала она. — Крас говорила — не гасить, а перенаправить».
Она смотрела на тягу с тем лёгким раздражением мастера, который видит хорошую деталь в плохом состоянии. Это было не злость — просто та рабочая досада, которая появляется, когда что-то сделано неаккуратно или сломалось из-за недолжного ухода.
Она поймала это.
И перенаправила в глаза.
Видение вспыхнуло ярко.
Тяга открылась сразу — металл однородный, хороший, изгиб точно там, где она видела, без скрытых трещин. Но была ещё одна вещь — маленькая, почти незаметная: в месте крепления штока к кривошипу одна заклёпка сидела неплотно. Не критично сейчас, но через сотню миль стала бы.
И ещё — подшипник на валу. Износ неравномерный, чуть больше с одной стороны. Работает, но не идеально.
Стефани смотрела на всё это.
Потом начала работать.
* * *
Тягу она выправила первой — методично, с несколькими точными ударами, проверяя после каждого. Металл слушался хорошо — качественная сталь, но знание куда ударить позволяла ее поправить без особых усилий. Три удара, два выравнивающих, один контрольный.
Потом — заклёпка. Отто в ящике нашёлся запасной крепёж — небольшой, но подходящий. Она осадила старую, поставила новую, закрепила. Плотно.
Подшипник — тут сложнее. Она не могла его заменить — не было запасного. Но можно было перераспределить нагрузку, немного сдвинув посадку. Это заняло больше всего времени.
К тому моменту, когда она ставила тягу обратно, руки у неё были по локоть в масле. Рукава — тоже. На лице — не смотрела, но чувствовала, что там тоже есть масло.
Она закрутила болты пола. Все четыре — плотно, как должно быть.
Потом вылезла из-под кареты, где проверяла подвижность механизма.
Встала.
Отряхнулась.
Посмотрела на себя.
«Мама, — подумала она. — Мама меня убьёт».
Потом посмотрела на карету.
А потом — на водительское место.
* * *
Руль был точно такой, как она представляла по схеме — колесо на оси, с тем особым сопротивлением хорошего механизма. Педали — тормозная и для увеличения подачи пара. Несколько рычагов — она изучала их ещё в первый день, мысленно, наблюдая за Отто через переднюю перегородку.
Папа стоял у кареты.
Он смотрел на неё — на масло, на молоток в руке, на водительское место.
— Ты починила? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Тягу выправила, заклёпку поменяла, подшипник перепосадила. — Пауза. — Ещё два болта пола были плохо прикручены — теперь все нормально.
Папа смотрел на неё.
— Ты взяла инструменты из ящика Отто?
— Да.
— Мама говорила «никаких инструментов».
— Это инструменты Отто, — сказала невинно Стефани. — Я взяла у него.
Папа смотрел на неё ещё секунду.
Потом в его глазах появилось то выражение — хитрое, довольное, то самое, которое он умел скрывать, но не всегда успевал.
— Котёл нужно разогреть, — сказала Стефани. — Поможешь?
Папа посмотрел на котёл.
— Как маг огня, могу помочь, — сказал он.
— Отлично.
— Но вот Леонора будет не очень довольна. Особенно твоим видом.
Папа посмотрел на поляну. Потом на карету. Потом — с тем особым выражением человека, принимающего очень конкретное решение.
— Ну, зови маму, — сказал он ехидно. — Я займусь котлом.
* * *
Мама увидела её сразу, Стефани даже к поляне не успела подойти.
Не карету, не водительское место — её - Стефани, с маслом на руках и на лице, и на рукавах, с молотком в руке, стоящую у кареты с тем видом, с которым стоят люди, сделавшие что-то хорошее и знающие, что сейчас за это получат.
— Стефания, — сказала мама.
— Я починила карету, — сказала Стефани.
— Ты...
— Тяга была погнута, камень в шестернях, заклёпка свободная, подшипник изношен. — Стефани говорила быстро. — Всё исправила. Карета едет.
— Инструменты!
— Из ящика Отто, — сказала Стефани. — Не свои.
Мама смотрела на неё.
Потом на рукава.
Потом на молоток.
— Это твой молоток, — сказала мама. — Мы с твоим отцом лично его заказывали.
— Это маленький молоток, — сказала Стефани. — Для тонкой работы. Он в шапке был, наверное положила, когда из академии ехала.
Долгая пауза.
Мама сделала то, что она делала, когда была одновременно права и неправа — закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла.
— Садись в карету, — сказала она. — Я потом скажу тебе всё, что думаю.
— Я поведу карету, — сказала Стефани.
— Что?
—Я буду на водительском месте. Папа разогрел котёл.
Мама посмотрела на папу.
Папа смотрел в сторону с видом человека, который здесь случайно.
— Леон, — сказала мама с особой интонацией.
— Я просто разогрел котёл, — сказал папа.
* * *
Карета шла с натягом — не идеально, Стефани это чувствовала через руль, через те маленькие вибрации, которые говорят мастеру больше, чем любые слова. Подшипник давал себя знать — чуть больше сопротивления, с одной стороны, чуть неровный ход. Да и тяга не идеально ровная. Но карета двигалась. Нормально двигалась, достаточно быстро для последних двух миль.
Она держала руль обеими руками и смотрела на дорогу.
За спиной — мама, которая молчала с тем особым молчанием человека, который копит слова на потом. Папа рядом с ней, тоже молчал, но по-другому.
Дорога пошла вверх — пологий холм, сосны по обеим сторонам, те густые хвойные леса, про которые говорилось: «Айнвальд, единый лес». Тёмно-зелёные, с той особой плотностью, которая бывает у старого леса, который рос здесь долго и привык.
Потом за поворотом открылась усадьба.
* * *
Она была большой — не дворец, именно усадьба, но с той масштабностью, которая бывает у домов, строившихся несколько поколений подряд. Серый камень, высокие окна, башня с одной стороны. Ворота открытые. И у ворот — несколько человек.
Отто — запыхавшийся, только добежавший до усадьбы.
Рядом с ним — двое из челяди.
И ещё один.
Невысокий пожилой мужчина в тёмно-зелёном костюме — том же оттенке, что и карета. С той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших держаться правильно настолько долго, что это стало естественным. С белыми волосами, аккуратно убранными. И с улыбкой — мягкой, почти доброй, той улыбкой, которая первой бросалась в глаза.
Вторым бросался взгляд.
Стальной. Внимательный. Тот взгляд, который видит не то, что ему показывают, а то, что есть.
Стефани остановила карету у ворот.
Пожилой мужчина смотрел на неё.
Потом — на папу, который первым слез с кареты.
— Леон, — сказал он. Голос был ровным, тёплым, с той особой теплотой, которая может быть настоящей, а может быть отточенной до совершенства. — Рад тебя видеть.
— Альрик, — сказал папа, слегка поклонившись. Коротко, без лишних слов и движений.
Потом мужчина посмотрел в окно кареты — на маму, которая смотрела оттуда с видом человека, который одновременно рад, устал и немного удручён. Узнал её. Улыбнулся — чуть теплее, и эта улыбка выглядела настоящей.
А потом он посмотрел на водительское место.
На Стефани.
На масло на руках и лице.
На молоток, который она не убрала из-за масла на руках и рукоятке.
Молчание длилось секунду.
Потом Отто кашлянул.
— Ваша светлость, — сказал он. — Это... госпожа Стефания, она похоже устранила поломку. Я предупреждал — плохо защищен механизм, из-за этого камень спокойно попал в привод.
Альрик Лютенберг смотрел на Стефани.
Стефани смотрела на него.
Улыбка на его лице не изменилась — но что-то в ней стало другим. Что именно, она не могла сразу сформулировать. Не теплее и не холоднее. Просто — другим.
— Добро пожаловать в Айнвальд, внучка, — сказал он. — Прошу в дом.
* * *
Ванна была не просто ванной.
Это была купальня — большое помещение с каменным полом и двумя глубокими бассейнами, один больше, один меньше. Вода в меньшем была горячей — почти слишком горячей, той степени, которая сначала кажется невыносимой и потом становится единственно правильной. Несколько артефактов на стенах держали температуру, не давая воде остывать.
Мама вошла первой.
Остановилась.
Потом повернулась к Стефани.
— Вот, — сказала она. — Вот так должно всё выглядеть, когда живут правильно.
— У нас дома тоже хорошо, — сказала Стефани, осмотрев помещение.
— У нас дома хорошо, — согласилась мама. — Но вот так — это другое.
Они мылись долго — мама молча, Стефани тоже, с тем общим молчанием, которое бывает после дороги, когда говорить особо нечего, а просто быть рядом — уже достаточно.
Потом служанка принесла что-то горячее — чай, травяной, незнакомый, с тем вкусом, который бывает у трав северных лесов, немного смолистым, немного горьким, и при этом хорошим.
— Мама, — сказала Стефани.
— Что?
— Ты всё-таки скажешь мне что думаешь?
Мама молчала секунду.
— Потом, — сказала она. — После обеда.
— Это значит — что уже не скажешь, — сказала Стефани.
Долгая пауза.
— Ты починила карету, — сказала мама. — Хорошо починила. Отто сказал, что сам бы возился несколько дней. — Ещё пауза. — Но ты взяла молоток.
— Да.
— Я сказала «никаких инструментов».
— Да.
— Молоток был в шапке.
— Да.
Мама смотрела на неё.
— Но я забыла о том, что он в шапке, — сказала Стефани, сделав честные глаза. — Правда!
— Я верю, — сказала мама. — Именно поэтому — всё потом.
* * *
Обед был в малой столовой.
Не парадной — малой, с одним длинным столом и камином, с теми тёплыми тонами, которые бывают у комнат, в которых обедают часто и без церемоний. Но стол был накрыт правильно, и посуда была хорошей, и цветы — живые, что в ноябре означало либо магию, либо оранжерею, скорее всего и то и другое.
Дед сидел во главе.
Рядом с ним — дядя - Эрвин Лютенберг, старший сын, с той же прямой спиной и с той же точностью движений, только моложе и с чуть большей жёсткостью в лице. Он посмотрел на Стефани так, как смотрят на величину, которую нужно оценить.
Она посмотрела на него так же, вызвав у него одобрительную ухмылку.
Рядом с дядей — его жена, тихая женщина с умными глазами, которая до конца обеда почти ничего не говорила, но при этом слышала всё.
И дети. Несколько — разного возраста, от совсем маленьких до почти взрослых.
И одна — с той особой осанкой человека, привыкшего к академическим коридорам.
Стефани заметила её сразу.
Девушка лет двадцати, с тёмными волосами, убранными идеально - не для красоты, для удобства. С тем взглядом, который бывает у людей, знающих что-то, что ты не знаешь, и не торопящихся говорить.
За обедом они оказались рядом.
— Ты из академии? — спросила девушка тихо — не вопрос, скорее подтверждение.
— Да, — сказала Стефани. — Первый курс.
— Я знаю, — сказала девушка. — Меня зовут Лизель.
— Стефани.
— Я знаю, — сказала Лизель снова. — Ты починила дедову карету?
— Да.
— Он был доволен. — Лизель взяла бокал с соком. — Он не показывает, но я знаю, как он выглядит когда доволен .
Стефани посмотрела на деда — на ту улыбку, на тот взгляд.
— Он всегда так выглядит? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Лизель. — Иногда — по-другому. Когда не доволен. — Пауза. — Тогда улыбка та же, но в глазах другое.
Стефани смотрела на деда.
«Бывалый политик, — вспомнила она письмо. — Действия отвечают только за пользу роду».
— Спасибо, — сказала она Лизель.
— За что?
— За информацию.
Лизель посмотрела на неё.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Это редкость среди наших родственников.
* * *
После обеда начался хаос.
Не сразу — сначала дед сказал «вечером будет небольшой приём» таким тоном, которым говорят о вещах, о которых уже всё решено. «Небольшой» означало «около ста человек», это Стефани поняла по тому, как начала двигаться челядь.
Маму она потеряла почти сразу.
Нашла в своих покоях — вместе с тремя служанками, которые уже что-то раскладывали, что-то развешивали, что-то нагревали.
— Садись, — сказала мама.
— Что происходит?
— Приём. Ты едешь к дедушке и попадаешь на приём — это логично, Стефания, подумай.
— Ты знала?
— Я предполагала. — Мама взяла гребень. — Садись.
Стефани села.
Следующие два часа она сидела, стояла, поворачивалась, поднимала руки, опускала руки и думала о шестерёнках. Тёмно-зелёное платье оказалось правильным — мама была права, как обычно. Серебряная брошь с листьями пришлась точно туда, куда должна была. Волосы убрали вверх — не жёстко, мягко, с теми несколькими прядями, которые мама называла «это должно выглядеть естественно, а значит нужно постараться».
Папа заглянул один раз.
Посмотрел на всё это.
— Как на коронации, — сказал он.
— Леон, — сказала мама.
— Ухожу, — сказал папа.
— Ты говоришь это каждый раз, — сказал Стефани. — И каждый раз возвращаешься.
— Это потому, что интересно, — сказал папа и ушёл.
За стенами усадьбы начали прибывать кареты — одна, другая, потом сразу несколько. Голоса в коридорах, чьи-то шаги, смех откуда-то снизу. Усадьба наполнялась.
Стефани смотрела в окно и думала о том, что где-то там, в этом потоке людей, есть те самые родственники, которых она не знала, и политические связи, о которых предупреждал дедушка, и что-то ещё — то, что папа называл «тебя смотрят».
— Готово, — сказала мама.
Стефани посмотрела в зеркало.
Незнакомая девушка в тёмно-зелёном смотрела на неё в ответ. С правильной осанкой — академия поставила, Кестер закрепил. С тем взглядом, который она не умела описать, но который мама, видимо, видела — потому что мама посмотрела на неё с тем тихим выражением, которое появлялось редко.
— Хорошо, — сказала мама. — Пойдём.
* * *
Зал был полон.
Не переполнен — именно полон, с той правильной плотностью людей, когда места хватает и при этом пусто не бывает. Свечи в люстрах давали мягкий свет — магический, ровный, без мерцания. Музыканты в дальнем углу играли что-то негромкое.
Стефани стояла рядом с мамой и смотрела на всё это.
Дед перемещался по залу — от группы к группе, с той же улыбкой, с тем же взглядом. Папа стоял у окна и разговаривал с кем-то из мужчин — она видела по его спине, что разговор был нейтральным, не раздражающим, просто разговор.
Лизель появилась рядом — бесшумно, с тем академическим навыком перемещаться в толпе, который вырабатывается сам.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала Стефани. — Интересно.
— Это хороший ответ для начала, — сказала Лизель. — Потом будет по-другому. Особенно когда тебя официально всем представят.
— Лучше или хуже?
— Зависит от человека. — Лизель взяла бокал у проходящего слуги. — Для тебя — скорее интереснее. Ты такая.
— Какая?
— Та, которой всё интересно.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты давно в академии?
— Третий год.
— Тебе там хорошо?
— Да, — сказала Лизель. — Лучше, чем здесь. Здесь нужно помнить слишком много.
Стефани поняла, что она имеет в виду.
Потом что-то изменилось.
Не сразу — постепенно, как меняется что-то, когда в комнате появляется новый человек, которого ещё не видишь, но уже чувствуешь по тому, как меняется воздух вокруг.
Она увидела — краем глаза — как дед пошёл к маме. Быстро, для деда — почти быстро. Лицо у него изменилось — та же улыбка, но в глазах было что-то другое, то самое, о чём говорила Лизель.
Он что-то говорил маме.
Мама слушала.
И лицо у мамы тоже менялось.
«Что-то случилось, — подумала Стефани. — Или случится.»
Она начала поворачиваться, когда сзади раздался голос.
* * *
Голос был молодым. Лёгким. С той небрежной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что им всё позволено.
Стефани повернулась.
Молодой человек — примерно её возраста, может чуть старше. Скромный наряд, без лишних украшений. Простой серебристый обруч с одним сапфиром. Светлые волосы. Лёгкая улыбка.
Он смотрел на неё сверху вниз — не грубо, просто с той высоты, которая была у него, и с тем выражением человека, который сейчас скажет что-то, что считал остроумным.
— Привет, малышка.
Это было всё, что он успел.
* * *
Папа разрешил правый апперкот.
Она ударила правой.
Кулак пошёл снизу вверх — коротко, точно, с тем весом корпуса, который Кестер ставил три месяца. Правый апперкот, не левый. Именно тот, который папа называл правильным.
Она почувствовала контакт — чёткий, однозначный.
И увидела, как он летит.
Не далеко — но убедительно. В сторону, назад, в толпу, которая успела расступиться на удивление быстро — как будто кто-то уже знал или привык расступаться именно в таких случаях.
В зале стало очень тихо.
Потом — один голос. Женский, пожилой, с той степенью ужаса, которая бывает у людей, видящих очень конкретную катастрофу.
— Боже, она ударила наследного принца!
Стефани стояла. Смотрела на него.
Он поднялся — не сразу, с достоинством, с той медленностью, которая могла быть растерянностью, а могла быть намеренной. Потёр подбородок. Выпрямился.
И посмотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Внимательно.
С тем выражением человека, который только что получил что-то неожиданное и пока не решил, что с этим делать. Но уже думает.
Стефани стояла и смотрела на него в ответ.
За её спиной — мама, которая была очень бледной. Дед, который перестал улыбаться. Папа, который где-то у окна — она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.
Наследный принц смотрел на неё.
Она смотрела на него.
Тум-тум-тум.
ТУММ.
